Дом Давида - Клод Опусов Старший

С нами шли семь хоров. Первым — левиты с кифарами и гуслями, настроенными с вечера, потом девушки с тимпанами, потом певцы из Хеврона, потом из Вениамина, и дальше, и я их не видел: шест не даёт оборачиваться. Жертву вели с собой: тельца и агнца. Шум стоял такой, что отцова голоса я не слышал ни разу, хотя он шёл в трёх шагах. Трубили в трубы. Весь дом Израиля кричал. Отец говорил мне потом, что за семьдесят с лишним лет в Кариафиариме Ковчег не слышал столько голосов, сколько в тот день за полдня.

Царь шёл перед Ковчегом и играл на настроенных орудиях — на кифаре, потом на гуслях, потом отдавал их и шёл просто так, приплясывая, а потом плясал уже по-настоящему, всем телом, как пляшут на свадьбах в Вифлееме пастухи. Одет он был в нарядную одежду, длинную, с каймой, такую, в какой царю идти к Господу, а не на войну. Ефода на нём не было. Ефод был на Авиафаре, шедшем сбоку, и по тому, как Авиафар держал руки, я видел, что он боится за царя больше, чем за ефод.

Когда голова шествия подошла к городу Давидову, я увидел в окне царского дома Мелхолу, дочь Саула. Она смотрела вниз, отодвинув занавесь, и не улыбалась. Её вернули царю по слову Авеннира, и за нею до Ваурима шёл, плача, её прежний муж. Теперь она смотрела на мужа, который плясал. Что было у неё в сердце, видно было с улицы. Я опустил глаза к шесту.

Для Ковчега царь разбил на Сионе шатёр — новый, из крашеных кож, на кедровых кольях, между своим домом и стеной, над самым обрывом к Енрогелю. Старый Шатёр стоит в Гаваоне у гаваонитян, и с ним там жертвенник; этот был без жертвенника, и жертвенник сложили у входа из нетёсаных камней с русла, как велено: тёсаного камня тирских каменщиков к жертвеннику не берут. Ковчег мы поставили на его место, посреди шатра, и отступили. Отец вошёл один, поправил покровы и вышел.

Царь принёс всесожжения и мирные жертвы, много, до вечера. Когда кончил, он стал у входа в шатёр и благословил народ именем Господа Сил. Так и сказал — Господа Сил. У нас при Ковчеге это слово объясняют так: силы — это воинства, те, что стоят на постах; в наших книгах Он — Господин Командования. Царь этих книг не читал. Слово он взял у певцов, а певцы — у отцов, и оно дошло до него верным.

Потом раздавали хлеб. Каждому, кто пришёл, от Дана до Вирсавии, мужчине и женщине, дали по хлебцу, по лепёшке с жаровни и по оладье со сковороды. Считать я не стал: плечо у меня ещё помнило шест. Разошёлся народ каждый к себе домой, и в городе было слышно, как жуют.

Когда народ разошёлся, отец позвал меня к дверям шатра. Там он снял с себя облачение — хитон, наперсник, пояс, кидар — и надел его на меня, по одному, в том порядке, в каком надевают. Шнуры наперсника он затянул мне сам, как ему затягивал дед. Руки у него были твёрдые; у меня — нет. Он сказал только, что Ковчег стоит там, где его теперь будут искать, и что Хранителю место у Ковчега. Потом прибавил: в Гаваоне у Шатра нет никого из нашего дома, а гаваонитяне носят дрова не затем, чтобы остаться с ними одни. В тот же вечер он ушёл в Гаваон, к старому Шатру, пешком, с одним посохом. Деда Амарии уже не было: он умер прошлой зимой, почти слепым, и последней вещью, которую он держал в руках, была моя палка для счёта.

Свиток, который Господь диктовал у реки, и кожу о праве царя мы принесли из Кариафиарима вместе с Ковчегом и положили у покровов, как лежали там: кожа внизу, свиток на ней. Кожу так и не подняли. Венец и запястье Саула, которые до того лежали в коробе у Авиафара, в тот же вечер принесли к нам; я положил их в ларь, к табличкам из Ура.

Вечером царь пошёл благословить свой дом. Мелхола вышла ему навстречу. Благословила его — так это назвали потом — и сказала: как прославился сегодня царь Израиля, обнажившись перед глазами рабынь своих рабов, как обнажается какой-нибудь плясун. Я стоял у дверей шатра, в двадцати шагах, и слышал всё: у Мелхолы голос дочери Саула, его слышно через двор. Царь ответил ей, что плясал пред Господом, который выбрал его вместо её отца и всего отцовского дома, чтобы поставить вождём над народом Своим, над Израилем, — и что будет плясать и дальше, и ещё больше унизит себя, и пусть будет ничтожен в её глазах, а с рабынями, о которых она говорила, он прославится. Потом вошёл в дом. Мелхола осталась во дворе. Детей у неё не было — ни в тот год, ни потом, до дня её смерти. Пишу это теперь, когда её уже нет, потому что знаю, как легко потом путают дочерей Саула.

Ночью, в первую мою ночь в облачении, я поднялся на стену Сиона над шатром. Огней постов — три, как и было. Один мигает — тот, что над холмом над городом. Отсюда он не на краю неба, как из Кариафиарима, а почти над головой, над седловиной, за которой гумно Орны. Внизу, в шатре, стоял Ковчег; наверху мигал огонь; между ними было шагов шестьсот и холм, которого никто не вписал. Я стоял на стене в облачении, пока не озяб, и считал вдохи между вспышками. Счёт был прежний.

На краю этой таблички я пишу то же, что на краю зачина: три, и один мигает. Разница в том, что теперь я пишу это в наперснике.

Всё, что в этой табличке, началось у дверей нашего шатра, и я стоял в этих дверях. Слово, пришедшее ночью, я знаю от Нафана; остальное видел сам.

Облачение было на мне уже четыре года. Ахимаасу, моему сыну, шёл третий год, и он уже тогда больше бегал, чем ходил. При дворе говорили, что Господь наделил царя уделом кругом, от всех врагов, что кругом; у нас этим словом пишут межи. Проще сказать — у царя был покой: