Дом Давида - Клод Опусов Старший
Роща Плача растёт в долине, у воды, там, где ручей перед поворотом замедляется и почти не движется. Деревья там плакучие, ветви висят до земли, как волосы у женщины над мёртвым, — от них и имя. С Плачем у Вефиля, где в дни Ависуя посланник со знаком Командования сказал народу «не изгоню», её путать не надо: там плакали люди, здесь — деревья.
Вышли в сумерках. Давид вёл нас не долиной, а краем, по склону, в обход их стана; шли молча, держась за край плаща идущего впереди. К полуночи мы лежали в ячмене у рощи Плача, у них за спиной, и роща стояла между нами и их станом. Авиафара с ефодом в полотне Давид взял с собой — вдруг придётся спросить ещё раз. Я шёл за Авиафаром, и легли мы сзади всех.
Ночь была весенняя, холодная и чистая, без луны. За рощей горели их костры и мигали, как мигает всякий костёр. Над холмом над Иевусом, близко и высоко, мигал огонь поста — из трёх только его и видно из этой долины. Давид сидел впереди, в первом ряду, и не ложился; я видел его спину против звёзд над рощей. Мы ждали звука, не зная какого. Кто-то рядом шепнул, не труба ли это будет, и на него зашикали.
Звук пришёл сверху, над рощей. Пишу его теми словами, какие нашёл тогда; лучших я не нашёл и потом. Будто где-то высоко, очень медленно, смыкаются створы очень больших ворот — тяжело, с долгим низким гулом, который слышишь не ушами, а грудью, — и в конце тишина, какая бывает, когда ворота уже закрыты. Ворот там нет. Над рощей нет ни стены, ни башни, только деревья и небо. Человек в сером назвал это смыканием, и лучше не скажешь. Рядом со мной Авиафар шевелил губами, и я разобрал: тогда выходи, тогда выходи.
Потом сверху пошёл ветер, тёплый посреди холодной ночи, как из печи, когда отнимут заслонку. Шёл он не вдоль долины, как ходят ветры, а сверху вниз. Листва на роще легла в одну сторону и так и лежала, будто её придавили ладонью. Лёг и ячмень вокруг нас. Я лежал лицом в колосьях и держал палку обеими руками, сам не знаю зачем.
Когда я поднял голову, над рощей гасли звёзды. Не все и не разом — полосой, от края рощи дальше, туда, где горели их костры, как если бы над деревьями прошло что-то тёмное и большое. Спины Давида против неба я больше не видел. Погасшие я начал считать и сбился. Потом звёзды вернулись, каждая на своё место, в том же порядке, в каком погасли, и спина Давида снова встала против них. Огонь над холмом над Иевусом всё это время мигал, как мигал. Гасли не огни. Гасли звёзды.
За рощей, у них, костры сперва прижало к земле, потом они взметнулись, и там закричали — раньше, чем кто-нибудь из наших шевельнулся. Тогда Давид встал. Он не крикнул, только поднял руку, и все, кто лежал впереди, поднялись за ним и ушли сквозь рощу. Мы с Авиафаром остались в ячмене. Шума боя я почти не помню. Помню, как листва на роще поднималась обратно, медленно, ветка за веткой, — так встаёт трава, по которой прошли.
На рассвете, до мёртвых не доходя, я обошёл рощу краем. Ячмень по ту сторону лежал полосой, весь в одну сторону — к их стану, и полоса была шире рощи. К полудню он поднялся.
Гнали их до света и весь следующий день — от Гаваона, где у гаваонитян стоит старый Шатёр, до земли Газера в низине. Этого я не видел; знаю от людей Иоава, и тут они говорили одно и то же.
В стане потом говорили — гром. Грома не было: небо стояло чистое до края. Воккий записал о Кисоне, что Вараку велели ждать, пока не услышит воду, и что ночью над равниной огни шли не по своим путям. Нам велели ждать звука. Над рощей Плача не шло ничего, что светит: звёзды гасли и загорались на своих местах. Кладу это рядом и больше ничего не пишу.
Мы с Авиафаром вернулись в стан и ждали. Давид пришёл за нами через несколько дней, и на Сион мы поднимались вместе: он пешком, среди своих, я следом, с палкой. Всю дорогу он молчал, и вокруг него молчали все. Я ждал, что он спросит, что видел из ячменя Хранителев сын. Не спросил. Я тоже не спросил его. Только у ворот он остановился и спросил о другом: сколько лет Ковчег стоит в Кариафиариме. Я ответил, что по нашему счёту семьдесят с лишним и что за ним не приходил никто. Он постоял ещё и вошёл.
Табличка седьмая
Прорыв Озы
Царь снова собрал Израиль — и на этот раз не на войну. Собрал юношей, всех, кто мог идти, — около семидесяти тысяч, по счёту царских писцов; своего счёта я в тот день не вёл. Меня ещё в Хевроне записали юношей, так что шёл я в их числе — при царе и домой. У ворот Сиона царь спросил меня однажды, сколько лет Ковчег стоит в Кариафиариме; теперь он шёл за ним сам, с начальниками Иуды впереди. Шли подъёмом, мимо колодца под холмом, где я мальчиком черпал воду, — к Кариафиариму, за Ковчегом, над которым наречено имя Господа Сил, сидящего на херувимах. Так, полным именем, его называли глашатаи на каждом повороте. Дорога идёт там террасами, и шествие растянулось по ней на весь день: головные уже стояли у ограды Аминадава, а хвост ещё поил мулов внизу. Всё, что дальше, я видел сам.
Первое, что я увидел у дома Аминадава на холме, была повозка. Новая, из свежего дуба, ещё пахнувшая топором, на двух колёсах выше пояса; борта обиты кожей, в оглоблях —