Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Доктор Шульц. Раз уж вы сказали, что приехали за деньгами... Простите за вульгарность, но вы сейчас нуждаетесь?

Он замер. Лицо его на секунду стало совсем беспомощным, каким бывает лицо гордого человека, которого спросили о том, о чём спрашивать не принято.

— Это, — начал он и кашлянул, — зависит от того, что называть нуждой, герр Лафайетт. Я не голодаю. Я, скажем так... Практики почти нет. Местные доктора очень уважают мой диплом. Они разглядывают его, кивают, говорят «превосходно», и на этом всё. Пациентов не присылают, на консилиумы не зовут. — Он усмехнулся с горечью. — Меня никто не знает, а в этом городе неизвестный человек хуже человека с дурной репутацией. О дурной хотя бы можно поговорить.

— Значит, да, — сказал я.

— Значит, да, — признал он, глядя в мостовую.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, и мы вошли в полумрак, пахнущий камфорой и мятой.

— Тогда слушайте. Эта аптека досталась мне вместе с долгами. За перегородкой лаборатория: кубы, колбы, печь, всё старое, но целое. Никто в семье не знает, что с ней делать, и никто не спросит, что делаете вы. Я предлагаю вам её. Полностью. Заведовать лабораторией, готовить составы, консультировать покупателей. И принимать больных здесь же, в задней комнате, под вывеской «Аптека Лафайетт, при участии доктора Э. Шульца, выпускника Лейпцигского университета». Жалованье небольшое, потому что денег у меня немного, и я предпочитаю говорить об этом честно. Реактивы и приборы за счёт заведения, в разумных пределах. Прибыль пополам, если она когда-нибудь появится.

Шульц медленно поднял глаза.

— И наша фамилия, — сказал я, — на вывеске рядом с вашей. В Саванне это откроет вам больше дверей, чем любой диплом. Доктору Рейнольдсу я вас представлю сам.

Он молчал. Прошёл вдоль прилавка, провёл пальцем по пыльной банке, заглянул за перегородку, где тускло блеснуло стекло перегонного куба. Я видел, как что-то меняется в его спине, как выпрямляются плечи человека, которому вдруг вернули то, что он считал потерянным навсегда.

— Вы понимаете, — сказал он тихо, не оборачиваясь, — что предлагаете это человеку, о котором знаете только то, что он сам вам рассказал?

— Я смею надеяться, что понимаю в людях, доктор Шульц.

Он обернулся. В тёмных глазах было всё сразу: недоверие, благодарность и любопытство, острое и голодное, как у человека, увидевшего наконец достойную задачу.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен, герр Лафайетт. Но у меня одно условие.

— Слушаю.

— Можно ли мне жить прямо здесь? — Он неловко кашлянул и обвёл рукой полутёмный зал. — Саванна, как выяснилось, город дорогой. За комнату с окном и без клопов у вас просят столько, сколько в Лейпциге стоит целая квартира с прислугой. А тут, я видел, над лабораторией есть мансарда.

Я посмотрел на пыльную лестницу за перегородкой и на человека, который всерьёз просил у меня чердак, как милости.

— Не может быть и речи, доктор, — отрезал я. — Лафайетты не настолько бедны, чтобы их компаньон ночевал на чердаке над колбами. Я распоряжусь насчёт достойной квартиры, здесь неподалёку. Со светлыми окнами и без клопов.

Шульц открыл рот, закрыл и, кажется, впервые за день не нашёл, что возразить. Потом смущённо кашлянул, поправил очки, которых на нём не было, и сказал:

— Вы слишком щедры, герр Лафайетт.

Я лишь качнул головой, будто речь шла о сущем пустяке, придержал перед ним дверь и шагнул в пыльный полумрак аптеки.

[1] Автор знает, что Виктория уже королева, и притом уже двадцать с лишним лет к 1859 году, но главный герой этого не помнит.

Первое, что я увидел, свернув на нашу улицу, была карета. Она была чёрная, лакированная, с гербом на дверце и кучером, сидевшим на козлах с видом человека, приставленного охранять государственную тайну. Он не курил и не переругивался с соседскими кучерами, как это принято. Даже лошади стояли неподвижно, как на гравюре. Я знал эту карету, хотя видел её один раз в жизни, и тело узнало её раньше меня: лопатки чуть свело, плечи сами собой подтянулись, а в затылке возникло то знакомое ощущение, будто на тебя смотрит неодобрительный портрет.

Тётя Мэй. Потом я увидел сестёр. Они стояли на тротуаре перед крыльцом, все три, в шалях и капорах, плотно прижавшись друг к другу, как пингвины на льдине, и с выражением лиц, которое я бы назвал «мы просто прогуливаемся». Ноябрь в Саванне мягок по моим меркам, но не по меркам южанок в тонких платьях: небо затянуло серой хмарью, с реки тянуло сырым ветром, и Октавия уже заметно синела. Корделия держала спину так прямо, что, казалось, вот-вот переломится. Лавиния молча терла ладони.

Из дверей выглянула Хэтти. Ключи на её поясе звякнули негромко, но с такой укоризной, что услышала бы и кухня.

— Барышни! Барышни, да вы что, с ума сошли? Простудитесь! Идите в дом, я вам горячего молока...

— Мы гуляем, Хэтти, — сказала Корделия, не поворачивая головы и почти не разжимая губ.

— Да какая же это прогулка, в ноябре, у собственного крыльца!

— Очень бодрящая, — сказала Октавия и чихнула.

— Идите в дом!

— Ни за что, — прошептала Октавия, и голос у неё дрогнул совершенно искренне. — Хэтти, миленькая, там тётя Мэй. Я лучше проваляюсь с лихорадкой целую неделю. Скажи маме, я у Джонсонов. Скажи, что мы все у Джонсонов.

Хэтти всплеснула руками, набрала воздуха для новой тирады и увидела меня.

— Мистер Генри! — воскликнула она с тем облегчением, с каким тонущие видят берег. — Хоть они им скажите! Стоят на холоде, как сироты, а там...

— Знаю, — сказал я, подходя. — Тётя Мэй

Сёстры обернулись все разом. В трёх парах глаз мелькнуло нечто вроде надежды, тут же сменившееся жалостью.

— Генри, — прошептала Лавиния, — не ходи. Она про тебя спрашивала.

— Про меня?

— Она сказала, — вступила Корделия трагическим шёпотом, — что ты слишком много времени проводишь среди склянок и слишком мало среди людей, и что пора это исправить. Она привезла список.

— Какой список?

Сёстры переглянулись.

Большой. С фамилиями, — сказала Октавия. — И с приданым.

Я посмотрел на карету, на окна гостиной, за которыми, как мне показалось, шевельнулась бледная тень, и почувствовал, как медленно, с тихим скрипом, опускается решётка.

— Понятно, — сказал я. — Хэтти, распорядись насчёт кареты. Пусть девочки едут к Джонсонам, с визитом. Прогулка на свежем воздухе, только в карете.

— Так Джонсонов нет в городе, мистер Генри, — сказала Хэтти. — Они