Стивен Кинг - 11.22.63

— Мне жаль, миссис Освальд, я не видел его сегодня. — Неправда, я видел, как он выходил после полудня, вскоре после того, как автомобиль Рут Пейн повез Марину и Джун к Ирвингу.

— Я беспокоиться за ним, — сказала она. — Он…ну, не знаю…прошу извинений. Жаль вас беспокоить. — Она вновь улыбнулась, нежнейшей, печальной улыбкой и медленно стерла ту слезинку со щеки.

— Если я его увижу…

Теперь на ее лице отразился испуг.

— Нет, нет, говорите ничиго. Он не любить меня говорить к чужим. Он прийти домой ужинать, наверное, обязательно. — Она спустилась по ступенькам и заговорила по-русски с ребенком, который засмеялся и протянул к матери свои пухленькие ручки. — К свиданию, мистер, сэр. Много благодарности. Вы ничего говорить?

— О'кей, — кивнул я. — Ничегошеньки. — Она не поняла, но тоже кивнула, и с явным облегчением, когда я приложил палец себе к устам.

Я закрыл дверь, весь в поту. Откуда-то я слышал лопотание крыльев не одного, а целой тучи бабочек.

«Возможно, это ерунда».

Я смотрел, как Марина, толкая впереди себя коляску с Джун, отправилась по тротуару в сторону автобусной остановки, где, вероятно, собиралась ждать своего мижука… который что-то затевал. Она об этом догадывалась. Это было написано у нее на лице.

Когда она исчезла из вида, я потянулся рукой к дверной ручке, и в этот же миг зазвонил телефон. Я уже было решил не брать трубку, но всего несколько человек знали мой номер, и одной из них была женщина, которой я больше всего дорожил.

— Алло?

— Алло, мистер Эмберсон, — произнес мужской голос. Он имел мягкий южный акцент. Я не уверен, сразу ли я понял, с кем говорю. Думаю, что да. — Кое-кто здесь желает вам кое-что сказать.

В конце 1962 и в начале 1963 года я жил двумя жизнями, одной в Далласе, а второй в Джоди. Они сошлись в одну в 15:39 десятого апреля. Я услышал, как кричит Сэйди.

Она жила в одноэтажном, ранчерского типа, сборном домике на Бортевой аллее, который стоял в квартале из четырех-пяти подобных домов на западном конце Джоди. Под аэрофотоснимком в какой-нибудь изданной в 2011 году исторической книге было бы, вероятно, написано: ДОМА НАЧАЛА СЕРЕДИНЫ ХХ СТОЛЕТИЯ. В тот день она вернулась домой около трех, задержавшись в школе после занятий на совещании с учениками, своими помощниками по библиотеке. Я сомневаюсь, чтобы она обратила внимание на бело-красный «Плимут-Фьюри», который стоял возле бордюра немного дальше по ее улице.

За несколько домов в противоположном направлении мыла свою машину («Рено-Дофин», на которую остальные соседи смотрели с подозрением[571]) миссис Хэловей. Вылезая из своего «Фольксвагена-Жука» Сэйди ей помахала, миссис Хэловей помахала в ответ. Единственные на весь уголок хозяйки иностранных (можно сказать чужеродных) автомобилей, они чувствовали одна к другой естественную симпатию.

Сэйди прошла по дорожке к своей парадной двери и на миг поколебалась, нахмурившись. Дверь стояла открытой настежь. Неужели она ее так бросила? Сэйди вошла в дом, прикрыв за собой дверь. Они не захлопнулись, замок был сломан, но она этого не заметила. В этот миг все ее внимание было сосредоточено на стене над диваном. Там, написанные ее собственной губной помадой, буквами в фут высотой, краснели два слова: ГРЯЗНАЯ ПИЗДА.

Ей следовало бы сразу же убегать, но ее волнение и гнев были такими неизмеримыми, что для страха в ней просто не осталось места. Она поняла, кто это сделал, но Джонни уже ушел. Мужчина, за которым она когда-то была замужем, не имел склонности к физической конфронтации. Резких слов от него она наслушалась вдоволь, была та одна-единственная пощечина, но более ничего.

В дополнение по полу было разбросано ее нижнее белье.

Белье валялось рваной цепочкой, которая вела из гостиной через короткий коридорчик к ее спальне. Все те вещи — длинные комбинации, короткие комбинации, лифчики, трусики, корсеты, в которых она не нуждалась, тем не менее, иногда одевала — были порезаны. В конце коридора зияла настежь открытая дверь в ванную комнату. Вешалка для полотенец была сорвана. На том месте, где она висела, также нарисованное ее помадой взывало другое послание: ЕБУЧАЯ СУКА.

Дверь спальни тоже стояла приоткрытые. Она подошла и остановилась в их косяке, не имея ни малейшего предчувствия, что Джонни Клейтон стоит сразу же за ними с ножом в одной руке и «Смит & Вессоном Виктори» 38-го калибра во второй. Револьвер, который он принес с собой в тот день, был одной марки и модели с тем, который использует Ли Освальд, когда лишит жизни далласского патрульного Дж. Д. Типпита.

Ее маленькая парадно-выходная сумочка лежала открытой на кровати, содержимое ее, по-большей части макияж, было разбросано по всему покрывалу. Складная дверь ее шкафа была распахнута. Некоторые вещи из ее одежды еще висели сиротливо на своих вешалках; большинство валялось на полу. Все были порезаны.

— Джонни, сукин ты сын! — такими словами ей хотелось заверещать, но слишком сильным был шок. Она это лишь прошептала.

Она двинулась к шкафу, но далеко не зашла. Чья-то рука обвилась вокруг ее шеи, и маленький стальной кружок жестко уперся ей в висок.

— Не двигайся, не трепыхайся. Только шевельнешься, я тебя убью.

Она рванулась, и он ударил ее сверху по голове коротким револьверным дулом.

В то же время, рукой сильнее придавив ей шею. В конце руки, которая ее душила, она увидела зажатый в кулаке нож и прекратила сопротивление. Это был Джонни — она узнала его голос, — но на самом деле это был не Джонни. Он изменился.

«Надо было мне его послушаться, — подумала она, имея в виду меня. — Ну почему, почему я не слушалась?»

Он, так же сжимая ей горло рукой, протолкнул Сэйди к гостиной, и там, повернув, бросил на диван, где она и распласталась, растопырив ноги.

— Натяни юбку вниз, у тебя видно подвязки, ты, шлюха.

Он был одет в комбинезон с нагрудником (одно только это заставляло ее сомневаться, не снится ли ей все это) и имел выкрашенные в какой-то дикий, оранжево-белый цвет волосы. Она едва не расхохоталась.

Он сел на пуф напротив ее. Револьвер целился ей немного ниже груди.

— Сейчас мы позвоним твоему ёбарю.

— Я не понимаю, о чем…

— Эмберсону. Тому, кто тебе чистит трубы в том борделе, что за Килином. Я все о тебе знаю. Я долго за тобой следил.

— Джонни, если ты сейчас же уйдешь, я не буду вызывать полицию. Обещаю. Хотя ты и испортил мою одежду.

— Потаскухи одежда, — заявил он пренебрежительно.

— Я не знаю…я не знаю его номера.

Ее маленькая записная книжка с адресами, та, которую она по обыкновению держала в своем кабинетике рядом с печатной машинкой, лежала, раскрытой, возле телефона.