Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

И вот они показались. Федотов с натугой ковылял, опираясь на худенькое плечо пацанёнка. Старался не наваливаться, да всё одно Андрюшка кряхтел под его тяжестью.

— Держись, дядя, держись, ты не жалей меня, — шипел мальчишка сквозь зубы. — Мы с тобой дойдём, не боись, не боись…

Он улыбался через силу, а губы у него дрожали, и по чумазой щеке тянулась светлая дорожка — не то пот, не то слёзы от страха да надсады. Дитя ведь ещё. А держался.

— Уходим. — Я подставил Федотову плечо. — Куда теперь?

— Сюда! — мотнул головой Андрюшка. — Тут кусты, за ними сгоревшая баня. Проползём за нею, а там по канаве — и дальше через бурьян.

Федотов поднял на меня глаза, выдохнул:

— Ты… Сотников! Это был ты! Спасибо, брат!

— Потом благодарить будешь. Уходим!

Андрюшка уверенно тянул нас прочь окольными тропами. Эта часть Сталинграда была застроена разновеликими хибарами да домишками — от глиняных мазанок до низких бревенчатых и добротных кирпичных, ещё купеческих. Иные стояли ещё пока целыми, иные же лежали в развалинах. Мы пробирались задворками, не выходя на улицу: покосившимися огородишками, погорелыми подворьями, через бурьян и головешки.

Немцы, судя по выстрелам и крику, перебросили основные силы за комендатуру, где шумнул Саян, — решили, что оттуда и было нападение. Лишь после, как я узнал позже, они смекнули, откуда бил снайпер, и кинулись обыскивать школу. Да поздно — нас там уже и след простыл.

— Сюда, сюда, — приговаривал Андрюшка и вёл нас всё дальше, разбомбленными дворами.

Так, окольно, мы добрались до дома Марфы.

Женщина, которую малец по-простому звал тёткой, сидела ни жива, ни мертва, занавесив все окошки тонкими занавесками, и нет-нет да выглядывала в щёлку.

— Батюшки, кто ж вас принёс! — всплеснула она руками, увидав нас на пороге.

— Это тот самый дядя красноармеец, тётя Марфа, помнишь его? Мы его спасли! — горячо заговорил Андрюшка. — Спрятать его надо, в подпол, как тогда. Подсоби!

— Это ж вы там, на площади, такое устроили? — заохала она. — Ох, батюшки, ох… Я ж еле ноги унесла, чуть не затоптали!

— Выхода не было, — повинился я. — Прости, мать. Так нужно было. Нам бы помощь ваша очень сейчас пригодилась.

Марфа, охая и крестясь, откинула половик над подполом.

— А что с ним? Совсем плохой? — покосилась она с жалостью на Федотова.

— Да я, мать, в порядке, — улыбнулся разведчик разбитыми губами. — Тумаков отвесили с запасом, а ничего… пройдет, дело наживное. Отлежусь. Мне бы воды да поспать. Каши уж не прошу, знаю, как у вас тут с харчами туго.

— Найдём и кашу, как не найти, — сокрушённо вздохнула Марфа. — Я ж на этих иродов, прости господи, батрачу. Платят гроши, да вот буханку иной раз вынесу под подолом. Накормлю тебя, касатик, не помрёшь с голоду. Ох, ох, грехи мои тяжкие. На пороховой бочке все тут сидим…

И боялась Марфа, и сочувствовала Федотову, — всё разом. Да и не она одна такая была. Время такое: каждый при немцах ходил будто по тонкому волоску.

Федотова я спустил в подпол, подвязав под мышки ремнём, — сам он после такой передряги еле держался на ногах. Марфа накидала вниз ватных одеял, я приволок из сеней старые доски, сложил из них подобие нар в подполе. Андрюшка спустился следом.

Марфа принесла воды, и Федотов жадно припал к кружке. Я, однако, отнял после пятого глотка.

— Тише. Не заливайся, вывернет. С устатку да на пустое брюхо нельзя враз помногу.

Он кивнул, сделал паузу, подождал, отдышался и только после этого снова стал пить.

— Ну, как ты? — спросил я.

— Живее всех живых, — слабо улыбнулся он. — Спасибо тебе, Лёха.

— Ты не меня благодари, а мальца вот. Если бы не он — не вытащили бы. — Я кивнул на Андрюшку, и тот зарделся от гордости. — Кстати, тебя как звать-то, Федотов? А то все по фамилии да по фамилии.

— Да так же, как тебя, — усмехнулся разведчик. — Лёхой.

— Ого… Тёзки, стало быть.

— Не просто тёзки. — Федотов поднял на меня глаза. — Ты мне теперь как брат. Спас ведь.

Я видел, как на глаза у этого стойкого, битого жизнью человека наворачиваются слёзы. Столько он вытерпел — ни стона не проронил, ни слезинки. А тут вдруг накатило, губы сжались, плечи затряслись.

— Ну, будет, будет тебе, — я похлопал его по плечу. — Отлежишься тут, у Марфы, откормишься. А после я за тобой вернусь.

— Да я и сам дорогу найду, — он утёр красные глаза. — Я ж тут бывал. — Помолчал, потом спросил тихо: — Слышь, Лёха. А Краснов? Нас же вместе той миной накрыло…

— Жив Краснов. В госпитале он, свидитесь ещё.

И от этих слов будто отступила прохлада даже в сыром подполе — так стало тепло на душе и у тёзки моего, и у меня. Даже Марфа наверху перестала охать.

Мы сидели, говорили вполголоса. Андрюшка слушал во все уши.

В дом к Марфе тогда с обыском так никто и не пришёл. Немцы решили, что ударили подпольщики или красноармейцы, просочившиеся из развалин. Как рассказал Андрюшка, все жилые дома да землянки в округе были давно проверены, жители переписаны: на каждого в комендатуре завели карточку с отметками. Поначалу кто-то даже посмеивался — мол, паспорта германские выдавать удумали. «Как же, — проворчал один старик. — Это нас, как скотину, по головам считают. Чтоб ни подпольщик, ни ополченец, ни раненый красноармеец не затесался в район незамеченным». И оказался прав, так оно и было.

Я засобирался. Пора было отправляться сквозь черноту ночи к условному месту — к разбитой водонапорной башне, где мы уговорились встретиться с Саяном.

— Ну, бывайте. — Я обнял Андрюшку, кивнул Федотову. — Лечись, тёзка. Марфа, спасибо тебе за всё. Низкий поклон.

— Иди с богом, сынок, — перекрестила меня женщина. — Храни тебя господь.

Я выскользнул в ночь. И пока пробирался к развалинами, одно стучало в висках: только бы Саян ушёл, только бы жив был мой немногословный таёжник.

«Хороший охотник на