Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Андрюшка так и просиял. Сдёрнул картуз с головы, зажал в кулаке, чтоб бежать сподручнее, и кинулся к школе, перепрыгивая через битый кирпич да обломки.

Я встретил его внизу, у пролома в стене.

— Дядь Лёша! — выдохнул он, бросаясь ко мне. — Привет!

— Тише, тише ты. Здоров, боец! Как ты, Андрюшка?

Он прижался ко мне, и я обнял его — худенького, чумазого, в великоватой одёжке. И вдруг поймал себя на том, что держу крепко-крепко, будто если отпущу — город тут же снова отнимет его обратно… Живой! И на том спасибо.

— Что у вас тут творится? — спросил я, отстранив его, оглядывая.

— Казнь смертная будет, дядь Лёша, — затараторил он. — Сказали, наказанье всем смотреть. Всех в округе согнали, весь район, гляди, к комендатуре привели. А я вот сбежал. Не хочу глядеть, как вешать будут.

— И правильно, что сбежал, — кивнул я. — Нечего тебе там делать. А кого казнить-то собрались, не знаешь?

— Не. Не сказывали. — Андрюшка шмыгнул носом. — Кого-то поймали, видать.

— Ну, а живёшь-то как? — спросил я. — Где обретаешься?

— Так к тёте Марфе перебрался, — он махнул рукой куда-то в сторону. — У ней в хибаре так и живём. Картошку прошлогоднюю спрятали, закопали, немец не сыскал. — Андрюшка вздохнул было, но глаза его глядели весело, и видно было, что он рад мне до невозможности. — Живём помаленьку. Только немцы, дядь Лёша, грабят всех, обирают дочиста.

Он сделал руками такой движение, будто обчищал тушку неведомой зверюшки до костей.

— А у вас и брать-то нечего, поди?

— Дак в том и дело! — всплеснул он руками совсем по-взрослому. — У соседей последнюю козу свели, кормилицу. Из еды одна патока осталась. А они, веришь, еще и столовое серебро тянут! На что им то серебро, дядь Лёша? Не в развалинах же на серебре щи хлебать. И шторы сдёргивают, и ковры выносят. Куда им ковры, спрашивается? Куда стелить-то собрались? Почему они такие жадные, дядь Лёша? — спросил Андрюшка, и в голосе его так и горело неподдельное детское недоумение. — Им же всё равно отсюда уходить. Отступать или в могилу.

Я хотел было ответить, да осёкся. Что тут ответишь ребёнку? А потом пробурчал:

— Фашист — он и есть фашист.

А ведь если по уму, по-учёному разобраться — на самом деле фашисты не совсем фашисты. Это засело у меня в голове ещё с той, прежней жизни, где про всё это писали книжки да спорили до хрипоты. Фашисты-то, если по букве разобраться, завелись в Италии, у Муссолини, в двадцать втором году еще. А эти, что сейчас лезут к Волге, жгут, вешают людей и обирают народ, — они немецкие национал-социалисты. Нацисты, в общем. Политически другая порода, хоть и с одного гнилого корня.

Сами немцы, я знал, на «фашиста» обижались. «Это, мол, макаронники фашисты, а мы — национал-социалисты!» А итальяшки, те, наоборот, пыжились: мы, дескать, фашисты настоящие, а не какие-то там немецкие выскочки. Тьфу! Грызлись когда-то Гитлер с Муссолини, делили, чья сволочь главнее. А нашим-то что? Наша советская пропаганда всю эту нечисть скопом окрестила фашистами давно, когда само слово стало означать самое чёрное зло, какое есть на свете.

И правильно, по-моему, окрестили. На кой-ляд русскому бойцу в окопе разбираться, чем нацист от фашиста отличается, какие у них там доктрины да оттенки? Для него, для защитника, фашист — это тот, кто пришёл на его землю с оружием. Пускай там, в учёных книжках, разбираются, кто из вас какого пошиба. А моё дело простое — чтоб от тебя, гада, на этой земле и духу не осталось. Как ты там ни называйся.

Тем временем с площади донёсся глухой шум. Будто общий вздох большой толпы. Саян тихо позвал сверху:

— Алексей… там это… Ведут.

Андрюшка сцепил губешки, закусил, схватился за мой рукав.

— Сиди здесь, — сказал я ему. — Ни шагу наружу. Слышишь?

А сам поднялся к окну. Взял перископ у напарника, глянул.

К виселице повели первого. Это был седой старик в распахнутом изношенном пальто из драпа, под которым виднелась тонкая черная рубаха. Лицо изжелта-бледное, изрезанное морщинами. Черная шляпа сбилась набок, но он её не поправлял.

На груди у него болталась фанерная табличка на бечёвке. Чёрной краской неровно было выведено одно слово: «Jude».

Еврей.

Шёл он медленно, оступаясь на битом кирпиче. Голову не опускал, глядел поверх толпы, и от этого спокойного, отрешённого его взора, словно от видимого прямо в воздухе луча воли и стойкости, мне сделалось не по себе.

— Старика за что? — тихо проговорил Саян, не отрываясь от своей щели. — Он и идти-то еле силён.

Я не ответил. Да и что тут ответишь. Тем и не угодил. Кровью и происхождением. Для них и этого хватало.

В толпе кто-то всхлипнул — и его тут же одёрнули. Баба прижала ладонь ко рту. Полицай прошёлся вдоль переднего ряда, заставляя поднимать головы: смотрите, мол, все смотрите, нечего зенки в пыль прятать. Отродье чертово…

Следом вывели второго. И вот тут сердце у меня сжалось. На нём была гимнастерка красноармейца, но без поясного ремня. Сапог тоже нет, вместо них на ступнях намотаны только грязные тряпицы. Он припадал на ногу, ступал с трудом, и голову держал низко, будто та налилась расплавленным, горячим свинцом. По тому, как избит и измучен он был, в один миг становилось ясно: его немцы пытали.

Я приник к перископу, вгляделся прямо в лицо, всё в кровоподтёках и синяках. И меня обдало холодком.

Чёрт!

Не может быть! Я всмотрелся ещё раз, до рези в глазах, надеясь, чтоб почудилось. Не почудилось. Я узнал его.

Это же…

Это был Федотов. Разведчик, мой боевой товарищ, с которым мы ходили за «языком».

Спасенный Краснов тогда сказал, что Федотова накрыло взрывом, — видать, зря тогда он принял его за мёртвого. Федотов, получается, все-таки выжил. И вот теперь стоял здесь, на лавке под перекладиной, с петлёй на шее.

На площадь вышел немецкий комендант — этакий жирный пингвин в звании гауптмана. Где ж ты так отъелся на фронте? Видимо, недавно в России. Шинель внатяжку на брюхе-глобусе, фуражка с высокой тульей. Рядом стоят полевые жандармы с бляхами на цепях поверх шинелей. И переводчик из местных, а на рукаве его