Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
Рейнхольд перевёл, слегка запнувшись на «хвосте». Иван Палыч улыбнулся.
— Передайте, что хвост я оставил в гостинице.
Эккарт расхохотался так, что звякнули стёкла в шкафу.
В гостиной было накурено. За длинным столом уже сидели человек десять. Рингельман с женой, полной дамой в лиловом платье. Издатель, господин Лерх, лысоватый, с цепким взглядом. Две молодые женщины, чьи имена Иван Палыч не уловил. Капитан в штатском, с рубцом, пересекавшим нос и щёку, как след от сабли. Он поднялся и сдержанно поклонился, но руки не подал. А в дальнем углу, у книжного шкафа, стоял Крамер. Он вежливо кивнул гостям и снова ушёл в тень, вертя в пальцах жёлтый мундштук.
Иван Палыч сел на место, которое ему показал хозяин, между издателем и одной из молодых женщин. Рейнхольд опустился на стул позади, чуть сбоку, как и полагалось переводчику.
Стол был накрыт щедро, по-баварски: жареная свинина с хрустящей корочкой, клёцки размером с кулак, квашеная капуста, пиво в глиняных кружках. Эккарт сам разливал пиво, не позволяя служанке, и говорил без остановки. О поэзии, которая умирает, потому что её читают одни критики. О Германии, которая стоит на коленях. О русских, которых он «глубоко уважает и немного побаивается». Рейнхольд переводил вполголоса, и Иван Палыч слушал одним ухом, а другим ловил то, что творилось вокруг.
Эккарт то и дело косился на часы на камине. Это было незаметно, если не следить. Но Иван Палыч следил. Хозяин смотрел на часы и на дверь, и в этом взгляде было ожидание кого-то определённого.
Когда подали второе, стрелки показывали без десяти минут девять. Эккарт отодвинул тарелку, стукнул кулаком по столу, и посуда подпрыгнула.
— Нет, это возмутительно! — заревел он. — Мальчишка не придёт.
За столом повисла тишина. Только Рингельман не изменился в лице. Он аккуратно положил вилку и посмотрел на Эккарта с вежливым ожиданием.
Рейнхольд перевёл. Иван Палыч слушал, не поднимая глаз от скатерти.
— Какой мальчишка? — спросил кто-то с края стола.
— Наш молодой оратор, — зло ответил Эккарт. — Вчера ночью сел в поезд на Берлин, не сказав никому ни слова. Мне передали на вокзале записку: «Дела в комитете, срочные переговоры с северными друзьями, вернусь, когда смогу». Переговоры, мол, о слиянии. — Он махнул рукой. — Слияние! Он едет объединять партии, а у меня за столом русский доктор, которого он сам просил показать!
— Он просил? — тихо переспросил Иван Палыч.
Рейнхольд замешкался с переводом. Эккарт посмотрел на Ивана Палыча, на мгновение смутился и тут же рассмеялся.
— Ну, не он, так Рингельман, не всё ли равно. В общем, молодой человек сегодня в поезде, а мы будем есть свинину и пить пиво без него.
Капитан с рубцом хмыкнул.
— Ваш Гитлер всегда исчезает, когда за столом много слушателей и мало избирателей, — сказал он негромко.
За столом коротко засмеялись. Иван Палыч поднял глаза. Рингельман смотрел в тарелку, лицо у него было спокойное, почти скучающее. А у книжного шкафа неподвижно стоял Крамер. Мундштук в его пальцах замер, и бесцветные глаза были направлены прямо на Ивана Палыча.
Рингельман знал. Он знал, что оратор уехал, и всё равно привёз его сюда.
Ивану Палычу стало ясно, что ужин затевали не ради встречи с человеком, которого здесь нет. Но тогда ради чего?
* * *
После второго подали десерт: яблочный штрудель со сливками и кофе, густой, как смола. Эккарт отошёл от гнева и принялся хохотать над собственными шутками. Рингельман воспользовался паузой и заговорил с издателем о бумаге, цена на которую росла каждую неделю. Дамы обсуждали платья.
Капитан с рубцом взял кофейную чашку, прошёл вдоль стола и сел на свободный стул рядом с Рейнхольдом, у самого локтя Ивана Палыча. Двигался он легко и бесшумно.
— Господин доктор воевал? — спросил он по-немецки. Рейнхольд перевёл.
— Хирургом. Работал там, где привозили раненых.
— Это тоже война, — кивнул капитан. Потом он повернулся к Рейнхольду, и в его голосе что-то неуловимо изменилось. — А вы, господин переводчик?
Рейнхольд ответил коротко. Иван Палыч разобрал одно слово: Schreiber. Писарь. Рейнхольд говорил ровно.
Капитан долго молчал.
— Рига, — наконец произнёс он, и это слово Иван Палыч понял. — Девятнадцатый год. Мы входили в неё в мае. Вы там тогда были?
Рейнхольд назвал политехникум. Капитан кивнул, потом наклонился к нему и сказал что-то тихо, всего несколько слов. Рейнхольд побледнел так, что на лбу выступили капли.
— Что он сказал? — шёпотом спросил Иван Палыч.
— Он сказал: не беспокойтесь, господин писарь. — Рейнхольд говорил, не двигая губами. — Мы здесь все немного писари.
Капитан поднял глиняную кружку.
— Auf die Ostsee!
За Балтику. Стол отозвался нестройно, но дружно. Рейнхольд поднял кружку позже всех, и рука у него дрожала так, что пена потекла по пальцам.
* * *
В коридоре, у книжного шкафа, под бюстом неизвестного поэта, Рейнхольд остановился и прислонился лбом к стеклу. Иван Палыч подошёл и встал рядом.
— Он знает, — сказал Рейнхольд, не оборачиваясь. — Понял по тому, как я сижу.
— И не выдал вас, — попытался успокоить его Иван Павлович.
— В этом самое страшное. — Он повернулся, и лицо у него стало почти детским от растерянности. — Я ждал, что меня разоблачат. Готовился. А меня признали за своего. Понимаете? Хлопнули по плечу, как брата. И мне захотелось остаться.
— Но вы не останетесь.
— Нет. — Рейнхольд сглотнул. — Я видел их глаза. Пока они зовут меня писарем, это дружба. Когда назовут мичманом, это будет приказ. А приказов у меня достаточно, Иван Павлович. Я отслужил своё. Я хочу строить ваш завод и переводить ваши бумаги. Только это.
— Тогда стойте на этом. Остальное я возьму на себя.
Рейнхольд достал платок, вытер пальцы, мокрые от пива, и аккуратно убрал его в карман. Руки у него больше не дрожали.
* * *
К одиннадцати часам Рингельман и Эккарт ушли в кабинет