Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
Балкон был узкий, с чугунной решёткой, увитой диким виноградом. Внизу темнел двор, за ним поднимались крыши Швабинга, с редкими огнями и дымными трубами. Откуда-то издалека доносилась музыка, там, наверное, ещё не закрылся пивной сад.
Дверь скрипнула. На балкон вышел капитан с двумя рюмками шнапса. Одну он протянул Ивану Палычу, и тот взял, не поднося к губам.
— У вас хорошая профессия, доктор, — сказал капитан. Рейнхольд переводил негромко, словно каждое слово жгло ему язык. — Лечить людей. Нам нужны те, кто умеет лечить. Скоро таких понадобится много.
— Когда понадобится, тогда и посмотрим.
— Разумно. — Капитан отпил и посмотрел на крыши. — Рингельман говорит, что ваш завод строят рядом со старым кирпичным. Печи там крепкие. И подвалы у вас, наверное, будут глубокие?
Рейнхольд замедлил перевод. Иван Палыч заметил это краем глаза и ответил ровно:
— Для культур нужны холод и чистота. Подвалы будут.
— Холодные, сухие, тёмные. И с одной дверью?
— С одной дверью, с замком и с записью на каждого, кто туда входит. Это стерильная зона. Посторонних там не бывает.
— А ключи?
— Ключи у технического директора.
Капитан улыбнулся, и рубец на щеке сдвинулся.
— Человек с ключами всегда может стать другом.
— Или просто занятым, — сказал Иван Палыч. — Я хирург, а не комендант. Мне нужны сухие стены и чистая плитка, а в чужие двери я не заглядываю.
Рейнхольд перевёл. На секунду стало так тихо, что слышно было, как внизу скрипнула калитка.
— Разумно, — сказал капитан. — Пока чужая дверь не оказывается в вашем подвале.
Он допил шнапс, поставил рюмку на перила и добавил уже мягче, почти дружески:
— Мы не любим тех, кто видит лишнее, доктор. Но мы умеем быть благодарными тем, кто иногда закрывает глаза.
Он кивнул и ушёл в комнату. Рейнхольд выдохнул, словно всё это время не дышал.
Ивану Палычу было ясно, что именно ему сейчас предложили. Подвалы будущего цеха, ключи в его кармане и его же подпись в журнале. Не купить, так напугать. Не напугать, так заставить смотреть в другую сторону. Он вспомнил ящики с промасленными прикладами на пустыре и подумал, что в чужие двери рано или поздно придётся заглянуть самому.
Дверь снова скрипнула. На пороге стоял Крамер, прислонившись плечом к косяку. Мундштук между его пальцами погас, а бесцветные глаза были спокойны.
— Хороший вечер для прогулок, Иван Павлович, — сказал он по-русски. Без акцента, чисто, как говорят в Петербурге.
Рейнхольд обернулся. Лицо у него стало таким же, как в коридоре у книжного шкафа.
— Господин Лерх спрашивал вас, — сказал ему Крамер, всё так же по-русски и не глядя на него. — Что-то по поводу перевода. Он в гостиной.
Рейнхольд посмотрел на Ивана Палыча. Тот кивнул. Рейнхольд прошёл мимо Крамера боком, стараясь не задеть его плечом, и дверь за ним закрылась.
Крамер подошёл к решётке и встал на то место, где только что стоял капитан. Мундштук он сунул в зубы, но не зажёг.
— Вы удивлены. Я родился в Риге, Иван Павлович. Отец поставлял сукно в Петербург, на Невский. Ваш язык я знаю лучше, чем многие здесь знают немецкий.
— Значит, за ужином вы понимали всё, что говорили мне.
— И всё, что вы отвечали. — Он пожевал мундштук. — Капитан поторопился с вашим переводчиком. Такие люди ломаются не от угроз, а от первого доброго слова.
— Вы ходите за нами с понедельника, — сказал Иван Палыч.
— Я слежу за делами фирмы. Вы стали одним из них в тот день, когда подписали договор. — Крамер вынул мундштук изо рта и посмотрел на потухший конец. — Господин Рингельман просил показать вам завтра площадку. Печи, подвалы, все помещения. В воскресенье там никого нет, и никто не помешает осмотру. Я заеду за вами в одиннадцать. Господин Рейнхольд, разумеется, поедет с нами.
— Поедет.
— Очень рад. Если, конечно, ничто не помешает.
Он коротко поклонился и вышел. Иван Палыч так и остался стоять с нетронутой рюмкой в руке. Потом поставил её на перила рядом с капитанской и вытер ладонь о брюки.
* * *
К Изарским воротам они пришли без пяти девять. Колокола ближайшей церкви только что отзвонили к службе, на площади было непривычно тихо, и трамваи ходили редко. Под сводом пахло так же, как в четверг: сырым камнем и конским навозом. Рейнхольд принёс пустую жестянку из-под леденцов и коробок спичек. Иван Палыч не стал спрашивать зачем.
Шантажист опоздал на десять минут, но пришёл. Выбритый, в своей кепке, с газетным свёртком под мышкой. Он остановился в трёх шагах и сразу протянул свёрток.
— Здесь всё.
Иван Палыч развернул газету. Внутри лежала стопка бумаг с кронштадтскими печатями: копия приказа, страница из списка команды с подчёркнутой фамилией, выцветшая карточка молодого мичмана в форменной тужурке. Под ними лежала плоская жестяная коробка с негативами, переложенными папиросной бумагой. Иван Палыч вынимал полоски по одной и смотрел на свет. Фонтан в Берлине. Дверь пивной. Спины в тёмных пиджаках на Максимилианштрассе. На одном кадре он узнал самого себя: сутулый силуэт на ночной улице под газовым фонарём.
— Сорок один кадр, — сказал шантажист. — Ни одного не оставил. Можете пересчитать.
— Обязательно пересчитаем, — холодно ответил Иван Палыч, достал конверт и отсчитал тысячу марок. Шантажист проверил их, шевеля губами, и разложил по разным карманам.
— Вы просили три, — сказал он.
— Вместе с задатком полторы. Больше вы не стоите, и вы это знаете.
Тот не обиделся. Он помолчал, оглянулся на проезд и вдруг заговорил тише:
— Вы хороший человек, доктор. Поэтому скажу. Крамера не бойтесь, когда он кричит. Он никогда не кричит. Он вежливо просит войти и вежливо просит подождать. Я знал двоих, кого он вот так просил подождать. Обоих больше никто не видел.
— Вы едете сегодня?
— В двенадцать, с вокзала. Сначала пройдусь по набережной. В последний раз, говорят, красиво.
Он дотронулся до козырька, повернулся и пошёл вниз, к реке, быстрым шагом, но уже не так, как человек, за которым гонятся.
Рейнхольд спустился к воде