1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Бежать в бронежилете, шлеме, с полной выкладкой по сорокаградусной жаре — это отдельный вид пытки. Через сто метров я задыхался, через двести начал видеть перед глазами тёмные пятна. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит рёбра. Сорок два года, три ранения, контуженная спина, мой организм настойчиво напоминал, что времена, когда я бегал марш-броски на восемь километров с полной выкладкой, давно прошли.

Мы успели. Заняли позицию за грудой камней как раз в тот момент, когда головной боевик из обходящей группы показался из промоины метрах в семидесяти.

Я выстрелил короткой очередью, фигура противника дёрнулась и упала. Женька открыл огонь немного правее, а Пашка бил одиночными, прикрывая левый фланг.

Я расстрелял магазин, перезарядил и снова выпустил подствольную гранату в сторону нападавших. Бабахнул взрыв, в воздух взметнулось облако пыли, и наступила тишина, а затем, вновь началась стрельба, кто-то из противников уцелел и отползал назад, но продолжал атаковать, не желая сдаваться,

Рябов по рации сообщил, что основная группа противников на начала отходить ещё дальше, видимо, они поняли, что быстрой победы не получится, и решили не дожидаться авиации.

Я привалился спиной к камню и позволил себе несколько секунд отдыха. Адреналин всё ещё гулял по венам с бешеной скоростью, а руки от напряжения мелко подрагивали. Впрочем, это была обычная реакция после боя, я к такому давно привык.

Женька рядом часто дышал, вытирая пыль с лица, а Паша сосредоточенно осматривал окрестности через прицел, готовый к любому развитию событий.

— Все целы? — спросил я.

— Да, — ответил Женя.

Павел молча кивнул.

Именно тогда, в эту секунду кажущейся безопасности, я совершил ошибку. Я встал из-за укрытия, чтобы оценить обстановку, посчитав, что противник отошёл достаточно далеко.

Пуля, выпущенная противником, попала мне точно в шею, в узкий зазор между шлемом и верхним краем бронежилета.

Я не почувствовал боли. Просто вдруг оказался на земле, глядя в невероятно высокое, голубое небо. Женькин крик донёсся откуда-то издалека, словно через толстое стекло. Я попытался поднять руку к шее и обнаружил, что она меня не слушается, зато ощутил, как что-то тёплое и влажное растекалось по ключицам.

Перед глазами начало темнеть. Я подумал о дочери, которой в сентябре должно было исполниться шестнадцать, о том, что не успел купить ей подарок, хотя обещал привезти из командировки что-нибудь особенное. Подумал о бывшей жене, которая была права, когда говорила, что армия меня убьёт.

Последнее, что я увидел, это лицо Жени, перекошенное от крика, и его руки, зажимающие мне рану на шее, а затем надо мной сомкнулась темнота, и я умер.

Смерть оказалась не такой, как я ожидал.

Первое, что осознал, так это пронизывающий, влажный холод, который пробирал до костей, выбивая из тела мелкую дрожь. После сирийского пекла контраст оказался настолько разительным, что я на мгновение растерялся.

В голову тут же пришла мысль, что это какой-то предсмертный бред, агония мозга, лишённого кислорода, но запах мокрой земли, хвои и далёкий, едва уловимый, но отчётливый запах горящего дерева, ударивший нос, опроверг эту теорию. Я сжал пальцы, и ощутил под ладонями густую, мокрую от росы траву.

Медленно открыл глаза, оживая увидеть что-угодно, но не серое, дождливое небо, затянутое облаками. Верхушки сосен покачивались на ветру, роняя капли дождя прямо мне на лицо. Я лежал на поляне, в высокой траве и каждой клеткой тела чувствовал, что я жив. Это казалось абсолютно невозможно, бессмысленно, но…

Потихоньку принял сидячее положение, всё ещё не понимая, что происходит, и сразу почувствовал, как перед глазами заплясали тёмные точки, а к горлу подкатила тошнота.

Голова закружилась так сильно, будто я провёл на центрифуге несколько часов. Тошнота подступила к горлу, и я согнулся пополам, несколько минут просто глубоко вдыхая и выдыхая, борясь с рвотными позывами. Когда перед глазами перестало вращаться, осмотрел себя.

Когда тошнота немного отступила, я осмотрел себя и похолодел. Первым бросились в глаза руки, которые оказались не моими.

Они были тонкими, с узкими запястьями и грязными обломанными ногтями, с россыпью царапин и мелких ссадин, какие бывают у деревенских пацанов, проводящих всё лето в лесу.

Я поднял ладони ближе к лицу и долго смотрел на них, пытаясь понять, что происходит. Мои настоящие руки были широкими, жилистыми, с характерными мозолями от автоматного цевья и шрамом на левой кисти, осколочным, чеченским, 2003 года.

Я ощупал лицо и шокировано выдохнул. Оно было гладким, с мягкий подбородок, на котором едва пробивался пушок, нос оказался небольшим, чуть вздёрнутым. Волосы длинные по меркам армии, почти до ушей, спутанные и мокрые от росы. Шея тонкая, без той раны, которая минуту или вечность назад, выпустила из меня жизнь вместе с кровью.

Я медленно провёл пальцами по горлу, тщательно ощупывая то место, куда попала пуля, надеясь найти хотя бы шрам, но кожа оказалась целой и гладкой, без единого следа пулевого ранения. Пульс под пальцами бился ровно и сильно. Я насчитал примерно семьдесят ударов в минуту.

Ещё раз осмотрел себя.

Я был дет в серую холщовую рубаху навыпуск, подпоясанную верёвкой и в штаны из грубой ткани, заправленные в кирзовые сапоги на два размера больше, чем нужно. Поверх рубахи был наброшен пиджак из домотканой материи, перелатанный на локтях. Так одевались деревенские подростки, причём не из нашей эпохи.

Я сидел на мокрой траве посреди лесной поляны и пытался выстроить хоть какую-то логическую цепочку из того, что со мной произошло. Мозг работал удивительно ясно для человека, который недавно умер.

Моя память сохранилась полностью, в этом я был уверен, так как помнил каждый день своей сорокадвухлетней жизни, помнил училище, первую командировку в Чечню зимой девяносто девятого, развод, дочь, сирийскую жару и пулю, которая прервала разделила мою жизнь на до и после.

Варианты объяснения я перебирал методично, как привык перебирать варианты тактических решений на штабных учениях. Первый: я в коме, и всё происходящее галлюцинация умирающего мозга.

Возможно, даже вероятно, но галлюцинация не объясняла, откуда взялась такая детальная тактильность. Мозг умирает за четыре-шесть минут без кислорода, и предсмертные видения, насколько мне было известно из медицинской литературы, обычно сводятся к свету в тоннеле, картинам из прошлого и чувству покоя. Холодная поляна в сосновом лесу и чужое тело подростка в эту категорию вписывались плохо.

Второй вариант: я сошёл с ума, тоже возможно. Боевое расстройство психики, посттравматический синдром, диссоциативное состояние. Я знал достаточно ребят, которых