1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

обратил внимание на репродуктор: чёрную тарелку радиоточки, прикреплённый к столбу у правления. Он молчал, видимо, до начала трансляции было ещё рано. Радио, единственная ниточка, связывающая эту деревню с большим миром, со страной, с Москвой. Через эту чёрную тарелку двенадцатого часа дня двадцать второго июня зазвучит голос Молотова, и мир этих людей расколется пополам.

— Тёть Кать! — заорал Васька, когда мы подошли к одному из домов, стоявшему чуть на отшибе, ближе к лесу. — Тёть Кать, я Лёшку нашёл! Живой!

Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала женщина. Ей было, наверное, лет тридцать пять — сорок, хотя выглядела она старше: худая, жилистая, с тёмными кругами под глазами, в застиранном ситцевом платье и сером платке, из-под которого выбивались русые волосы.

Лицо женщины при виде меня на мгновение окаменело, а затем наполнилось такой смесью облегчения и гнева, какую я видел только у матерей.

— Алёшенька! — воскликнула она, и сбежав с крыльца, обхватила меня руками, прижимая к себе.

Мать Алексея Мишина пахла хлебом, дымом и чем-то травяным, похожим на чабрец с душицей, которые в деревнях сушили пучками и развешивали под потолком. Я сразу заметил, что руки у женщины оказались натруженными, жёсткими, с огрубевшей кожей на ладонях. Это были руки женщины, которая тянула хозяйство одна, без мужика.

— Где ты был? — она отстранилась, держа меня за плечи, и заглянула в глаза, — Я всю ночь не спала, Степаныч с мужиками тебя по всему лесу искал до темноты! Ты о чём думал, когда убежал? Я чуть с ума не сошла!

Я смотрел в лицо женщины и чувствовал, как в горле нарастает ком. Моя собственная мать умерла в две тысячи двенадцатом году от сердечного приступа, и я не успел приехать на её похороны, потому что находился на учениях в Забайкалье.

Стоять сейчас перед чужой женщиной и принимать её материнскую заботу, предназначенную другому мальчишке, было мучительно неправильно.

— Мам, — сказал я, и голос дрогнул. — Прости, я упал в лесу и ударился головой, плохо помню, что было.

Она побледнела, провела ладонью по моему лбу, ощупала затылок.

— Шишка-то какая! — воскликнула она, нащупав что-то на моей голове, — Господи, ребёнок, да что ж ты… Идём в дом, идём, ляг, я тряпку мокрую положу.

Она увела меня в избу, и я переступил порог дома, который должен был стать моим. Внутри оказалось полутемно и тепло от русской печи, которая занимала добрую четверть горницы.

Зайдя в избу, я сразу же почувствовал запах сухих трав, висевших пучками на верёвочке у печи, которые отдавали мятой, зверобоем и ещё чем-то горьковатым, чему я не мог подобрать названия. К запахам трав примешивался аромат свежевыпеченного хлеба, смолистого дерева и лёгкий, едва уловимый привкус керосина от лампы, стоявшей на подоконнике.

Горница была одновременно кухней, столовой, гостиной и спальней. Русская печь, беленная известью с аккуратно замазанными трещинками, занимала левый угол от входа.

На её широкой лежанке громоздилось сшитое из лоскутов одеяло и подушка в полотняной наволочке. Справа от двери висел жестяной рукомойник с подвижным штырьком, а под ним стояла лохань для грязной воды.

Вдоль стены тянулась широкая лавка, над которой висела полка, где стояла нехитрая утварь в виде чугунков, глиняных горшков, да пара эмалированных кружек с отбитыми краями. В красном углу темнела икона Николая Чудотворца в потускневшем от времени окладе, а перед ней теплилась тонкая свеча в жестяном подсвечнике.

За перегородкой из струганных досок угадывалось ещё одно помещение, видимо, вторая комната, поменьше. Я разглядел краешек железной кровати с шишечками на спинке и край тканого половика на полу.

Екатерина, я пока мысленно называл её именно так, полным именем, потому что слово мама застревало в горле, усадила меня на лавку у стола и принялась хлопотать. Намочила холодной водой тряпку, свёрнутую в несколько слоёв, приложила к моему затылку, где действительно обнаружилась внушительная шишка, поставила передо мной кружку молока и подала кусок хлеба с тонким слоем смальца.

— Ешь, — произнесла она коротко.

Я взял серый, плотный, тяжёлый хлеб, с грубыми крошками. Он оказался таким вкусным, что я замер с первым куском во рту, поражённый собственной реакцией.

Тело было голодным, зверски голодным, и этот голод обрушился на меня волной, как только пища коснулась языка. Я съел хлеб за несколько минут, запил густым, жирным, парным молоком, и почувствовал, как тепло начало разливаться по желудку.

Екатерина сидела на табуретке и смотрела на меня. Её взгляд оказался пристальным, тревожным и изучающим. Материнский инстинкт штука тонкая. Женщина чувствовала, что во мне что-то изменилось, то, чему она пока не могла подобрать определение.

— Лёша, — позвала она негромко, — Ты точно меня узнаёшь?

— Конечно, мам, — ответил я и постарался улыбнуться.

Улыбка, скорее всего, получилась неубедительной, потому что морщинка между её бровями стала глубже.

— А Наташку? Наташку помнишь?

Я промолчал, лихорадочно соображая. Кто такая Наташка: сестра, соседка или какая-то родственница?

Мне катастрофически не хватало информации.

— Плохо помню, — произнёс я, придерживаясь выбранной легенды, — Всё как в тумане.

Екатерина поднесла подрагивающие пальцы к губам.

— Сестрёнку свою не помнишь… Господи, что ж это делается!

Значит сестра, скорее всего, младшая, сделал я вывод.

— А где она? — спросил осторожно.

— У Столяровых осталась ночевать, когда тебя искать начали, я её к Марье отправила, чтоб не путалась под ногами. Ей ведь только недавно семь, распереживалась вся за тебя, дурака такого, проревела весь вечер.

В сенях послышалось шарканье чьих-то ног, дверь скрипнула, и в горницу вошёл мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти, грузный, с обветренным красным лицом и густыми седыми усами, подстриженными по-казачьи.

Одет он был в потёртый пиджак поверх косоворотки, ноги оказались обуты в стоптанные яловые сапоги. Кепка-восьмиклинка в его широкой ладони выглядела маленькой, детской. Он остановился у порога, окинул меня цепким, оценивающим взглядом из-под кустистых бровей и шумно выдохнул.

— Нашёлся, значит, — произнёс мужчина низким, хрипловатым голосом, — Ну, слава богу.

— Фёдор Степаныч, — Екатерина встала с табуретки и сразу же пожаловалась, — Он головой ударился, ничего толком не помнит, даже Наташку.

Мужчина подошёл ближе, наклонился и посмотрел мне в глаза. Взгляд у него оказался тяжёлым, привычным к тому, чтобы ему подчинялись. Председатель колхоза, догадался я, тот самый Степаныч, к которому Екатерина ходила вчера, когда я, точнее, когда Алексей Мишин пропал.

— Где нашли-то его? — спросил председатель, обращаясь к Екатерине, но продолжая смотреть на меня.

— Васька Столяров привёл, он на выгоне был, Лёшка сам из лесу вышел.

— Сам из лесу, — повторил Степаныч задумчиво, — Лёш, а ты помнишь,