СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

— А нам красиво и не надо, товарищ капитан, — хмыкнул я. — Смотри сюда, Миша. В шестом — пулемёт. Пока он работает, мы эти шестьдесят метров не пройдём. Нас на щебне и разложат, даже пикнуть не успеем. Значит, шестой надо давить. Там документации нет, иначе они бы не рискнули сажать туда пулеметчика. Если что, его первого будут долбить. Руку даю на отсечение, шестой пустой. Пусть ротный кладёт зажигательными, по нижнему обрезу. Вагон деревянный, сухой, под ветром стоял. Займется сразу.

— А если загорится весь состав? — спросил Мишка, — Мы сюда лезли, чтобы полюбоваться как красиво и весело полыхают немецкие документы?

— Не ссы, капитан, всё будет ровно. Сгорит шестой, и чёрт с ним. Между вагонами разрыв, само по себе не перекинется, ветер не настолько сильный.

— Так, ладно, — согласился Карась, — Что ты хочешь добиться?

— Дыма хочу. Чтобы ни черта не было видно. Мы под эту завесу и проскочим.

Мишка приподнялся, прикинул расстояние. Потом снова сполз за бетон. Помолчал секунду и расплылся в улыбке.

— Соколов. Ты гнилой человек. Совсем бедненьких фашистов не жалеешь.

— Есть такое, — поддержал я шутку капитана.

— Зотов! — Карась мотнул головой. — К ротному бегом. Скажи: по шестому вагону, длинными. Пусть по нижнему обрезу кладёт, зажигательными если есть. Понял?

— По шестому длинными, зажигательными если что, — повторил лейтенант дословно, без запинки, и ушёл в сторону штурмовой группы.

Двигался он на удивление грамотно. Низко, короткими рывками, каждый раз меняя направление. Ни одного лишнего движения. Так грамотно, что удавить хочется. Лёня Зотов — это как тот самый сын маминой подруги. Всё у него, сука, получается идеально.

Ждать пришлось минуты три.

Потом за водокачкой ударили сразу три «ручника». Пули высекли из борта шестого вагона длинную рваную полосу. Кто-то там заорал, пулемёт огрызнулся, захлебнулся и снова забил в сторону водокачки.

Ротный не жалел патронов. Полосу он вёл понизу, вдоль всего борта, и била она в одно и то же место, очередь за очередью. Через минуту у нижнего обреза замерцало. Ещё через полминуты доска взялась по-настоящему — вагон был, похоже, набит соломой, а такое добро горит охотно. Минут через пять дым стал нужной густоты.

Любопытно, но пулемет один хрен продолжал огрызаться на водокачку. Хотя, по-хорошему, пулеметчика надо срочно валить из вагона. Но нет. Он сидел на месте. Значит, есть приказ ценой своей жизни не подпускать к составу.

— Пошли! — рявкнул Карась.

Мы рванули вперёд. Справа, от водокачки, в дым нырнула третья фигура. Зотов успел вернуться и пошёл наперерез, к голове состава.

Шестьдесят метров. Дышать было нечем, глаза резало, из-под ног летел щебень. Где-то справа, в дыму, длинно и коротко бил пулемёт, но уже не прицельно.

Один раз рядом с моим плечом взвизгнуло и ушло в сторону. Дважды я споткнулся о какие-то камни.

Тридцать метров.

Пятнадцать.

Из дымной мути навстречу выскочил силуэт — фриц с карабином. Он услышал звуки чужого присутствия раньше, чем увидел меня и Карася, но у нас было преимущество. Мы сразу знали, что он там, а для него наше появление — полная неожиданность.

Я не стал стрелять. В такой каше запросто положишь своего — Мишка шёл слева, в двух шагах, и в дыму его силуэт от немецкого ничем не отличается.

Ушёл под ствол карабина, левой рукой сбил цевьё в сторону, правой ударил снизу в горло. Немец хрюкнул, начал складываться. Довернул его за воротник, впечатал виском в буксу. Готов. Двигаем дальше.

Дым конкретно сократил видимость. Мы выскочили возле бочки с огнем, как два черта из табакерки.

Солдат стоял спиной к нам и до последнего не понимал, что происходит. Обернулся, когда Карась был уже в двух шагах. Дёрнулся к кобуре — и получил прикладом ППС в рожу. Голова немца мотнулась, будто у тряпичной куклы. Он завалился боком под колёса и там затих.

А тот, что похож на офицера, повёл себя иначе.

Он не потянулся к оружию и не заорал. Обеими руками сгрёб ту самую стопку, что весь последний час откладывал себе под ноги, и швырнул её в огонь.

— Стоять, сука! — рявкнул я.

Поздно. Бумаги ухнули в бочку, разом вспыхнули от жара. Это закон подлости какой-то. До этого фрицы не могли их толком сжечь, а тут занялись — как родные.

Я кинулся к бочке, опрокинул её набок, вывалил содержимое на щебень. Дальше работал руками, бушлатом, сапогами. Часть занялась конкретно. Часть тлела. Часть уцелела. Самое интересное, фриц будто завис. Он стоял и смотрел стеклянными глазами, как я спасаю документы.

Внезапно чуть левее лязгнуло железо. Дверь соседнего вагона отъехала в сторону, и оттуда, из темноты, выскочили фигуры. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Ещё фрицы. Сидели в засаде, сволочи.

— Соколов, четверо! — заорал Карась, попутно уходя за колёсную пару.

Но мне в этот момент стало не до новоприбывших фашистов. Немец, который сортировал бумаги, резко пришел в себя, перевел взгляд с почти потухших папок на мое лицо, моргнул и сорвался с места.

Он не побежал вдоль состава, где его срезали бы в две секунды, а прыгнул к рельсам, подобрался и ушёл под вагон — на ту сторону, через сцепку, вниз по откосу. Грамотно ушёл. Так уходит человек, который заранее посмотрел, куда лучше всего бежать в случае полной жопы.

— Мой! — крикнул я Карасю и рванул вслед за фрицем.

Пригнулся, проскочил под вагоном, выбрался с противоположной стороны. Сразу увидел фрица.

Шинель мелькала уже метрах в тридцати ниже по откосу. Чуть дальше начиналась лесопосадка. Уйдёт в деревья — возникнут сложности.

Я без каких-либо раздумий рванул вслед за фашистом. Строить планы некогда. Сейчас — только классическая погоня во всей её неприглядной бытовой уродливости.

В фильмах подобные сцены выглядят героически, в реальности — хрен там. Бежишь, язык через плечо, бушлат тяжёлый, автомат мотыляется. И на кой чёрт он бы сдался, табельное на что? Но мы шли к составу, заранее предполагая, что одними ТТ не обойдёмся.

Откос был крутой, сыпучий, я не столько бежал, сколько ехал, тормозя каблуками. Немец с настойчивостью африканского бегуна мчался вперёд, ровно и экономно, не оглядываясь. Не молодой, за сорок, а дыхание держит.

Двадцать метров.

Он всё-таки оглянулся. Всего один раз, коротко — и я успел заметить, как его рука ушла под полу.