СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук
— Опергруппа? Пленные?
— Четверо пленных, — уточнил Карась. — И важные бумаги. Нам нужно место, чтобы спокойно разобраться с немецкими архивами.
— Пленных сами знаете куда. Вниз, там подвал под физкультурным залом. Бумаги — это не ко мне. — Майор потёр глаза. — Свободных помещений для их хранения нет. Впрочем… — Он задумчиво посмотрел на Мишку. — Второй этаж, налево, бывшая комната для инвентаря или что-то такое. У немцев всё через задницу.
Комендант хмыкнул, покачал головой.
— Людей они в грош не ставят, миллионы угробили, суки. А для веников и тряпок отдельную комнату, значит, сделали. Только там холодно. Если что, печку сами топите.
Мы с капитаном ответили, что нас такое вполне устраивает. Крыша над головой есть, и слава богу. Главное, чтобы никто не лез и не мешался. Ибо секретность, мать её так.
«Мать её так» вслух, конечно, не прозвучало, но смысл читался между строк. Скажем честно, за четыре года войны отношение армейских к СМЕРШу не сильно поменялось. Некоторые так и продолжали искренне считать, будто мы какой-то хернёй занимаемся. В большей мере своих же трясём и к стенке гоним. Другие, кто повоевал подольше, знали, что это совсем не так, но один чёрт старались держаться от контрразведки подальше.
Поблагодарили коменданта, вышли из кабинета и занялись решением насущных вопросов. Зотов ошивался в стороне, ожидая приказа от старших то есть от нас с Мишкой.
Для начала отправили немцев в подвал, передали их начкару — сержанту из комендантского взвода, мужику лет тридцати с обожжённой щекой. Тот пересчитал фрицев по головам, буркнул «принял» и погнал пленных вниз. Всех, кроме моего.
Этого я втихаря от коменданта велел определить в отдельное помещение — в каморку рядом с комнатой, которую нам с барского плеча выделили. Мне так было спокойнее, и Карась данное решение поддержал. Очевидно, фриц нам достался непростой, а значит, с него глаз спускать нельзя ни на минуту. Будет сидеть через стенку, по крайней мере, пока не допросим. Сейчас он еще числится за оперативной группой, к нему никто не сунется.
Потом пришло время заняться Карасём. Этого упрямого осла ранили, а он носился по комендатуре как конь и отказывался идти к врачу.
— Да отвяжись ты, Соколов, — отмахнулся капитан, когда я снова завёл речь про доктора. — Подумаешь, царапнуло. Главное, кость целая.
— Миша. Ты рукой шевелишь как парализованный.
— Я ей вообще шевелить не собираюсь. У меня вторая есть.
После десяти минут активного спора я взял Карасева за шиворот и буквально пинками погнал его вниз, в дальний конец коридора. Там, в небольшой комнатке, устроился полковой фельдшер. Обстановка скудная — стол, два ящика с медикаментами и лавка вдоль стены. Санчастью это назвать язык не поворачивался, но других вариантов в Альтдамме не было. Медсанбат стоял за городом, и ехать туда Мишка не согласился бы даже под угрозой трибунала.
Зотову велел караулить и комнату с документами, и моего фрица. Пленного мы связали крепко, на всякий случай и ноги, и руки. Дверь закрыли навесным замком. Но, как говорится, лучше перебдеть, чем просрать важный источник информации. А то, что он важный, я не сомневался ни минуты.
Фельдшер, молодой парень, размотал наше тряпьё, которым перевязали Мишкину руку. Поцокал языком, обозвал меня рукожопыми и взялся за дело. Обработал кожу вокруг йодом, промыл рану перекисью, выстриг лохмотья по краям. Мишка при этом сидел с каменной физиономией и только шипел сквозь зубы, когда особенно припекало.
— Зашивать не буду, — сообщил фельдшер, вытряхивая в рану белый порошок из пакетика. — Не положено. Огнестрел наглухо зашивать нельзя, загноится к чёртовой матери. Через недельку, если чисто пойдёт, стянем.
— Как хочешь, — согласился Карась. — Мне лишь бы работало.
— Работать не будет, товарищ капитан. — Эскулап мрачно посмотрел Карасеву в лицо. — По-хорошему, неделю руку нельзя нагружать. Но вам, конечно, на мои слова наплевать. Выйдете и сразу забудете.
— Да что ты, товарищ военврач, — хмыкнул Карасев. — Отсюда сразу в постель. Старлей бульончика сварит.
Фельдшер шутку проигнорировал. Вместо этого уточнил, когда капитану последний раз кололи против столбняка. Не получил вразумительного ответа и вкатил ему сыворотку под лопатку. Вот тут Мишка высказался. Длинно, с чувством и с оборотами. Возню с раной он терпел молча, а из-за укола обиделся смертельно.
Пока напарника бинтовали, я вышел во двор покурить. Вернулась всё-таки гадская привычка.
Во дворе школы, у ограды, сидели немцы. Не пленные — гражданские. Человек тридцать, в основном женщины и старики. Сидели молча, на узлах, и смотрели в одну точку. Их собрали сюда с окрестных улиц, потому что дома горели, а куда девать местных жителей — никто пока не придумал.
Мимо шел боец с ведром. Остановился, посмотрел на немцев. Потом поставил ведро на землю, вытащил из-за пазухи полбуханки, бережно завёрнутые в тряпицу. Разломил и сунул половину ближайшей старухе. Та не взяла. Он положил хлеб ей на колени и пошёл дальше.
Я наблюдал за этим со стороны и думал — вот она, Германия. Дошли до неё. А проблем меньше не стало. Они просто изменились. В большинстве своём местное население при появлении Красной армии в пляс не пускалось и с караваем нас не встречало. Для них мы захватчики. Зашибательская логика, конечно. Когда их Гансы к нам пришли — это значит норм. А мы теперь — плохие. Пресловутые двойные стандарты во всей красе.
Как только Карасев вырвался из лап военно-полевой медицины, вернулись обратно в свой «рабочий кабинет». Зотов бдил у дверей, между двумя помещениями. Сторожил и спасённые бумаги, и фрица.
Бумаг, кстати, получилось до хрена. Мы обнаружили их во втором и третьем вагонах. Десять мешков и штук двадцать деревянных ящиков. На первый взгляд ценность этих документов пока была неясна, но выглядела немного сомнительной. Делопроизводство, хозяйственная переписка, реестры, картотеки.
Чтобы транспортировать всю эту писанину от состава до комендатуры, пришлось через ротного просить из города полуторку и троих бойцов в помощь. Чему, ясное дело, армейские не обрадовались — самим нужны и машины, и люди. Но отказать не смогли. Дураков нет.
Остальные вагоны оказались пустыми. Вернее, не совсем, дерьма там было навалом — солома, порожняя тара, чьё-то брошенное барахло. Но ни одной бумажки. И это опять же выглядело немного странно. На кой чёрт Вадису понадобился весь этот хлам?
Единственное, что свидетельствовало о важности документов,