Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Елкана садился на порог, спиной к ней, лицом во двор, и спрашивал, почему она не ест, почему плачет, отчего у неё сердце не на месте. Потом говорил: разве я не лучше тебе десяти детей? Он спрашивал это не в укор. Так говорят, когда нечего сказать, а молчать нельзя. Она ему не отвечала.

В тот год, о котором пишу, она не осталась сидеть. После трапезы она встала, прошла через двор к дверям Шатра и остановилась у столба, у самого седалища Илия. Я стоял у ларя с печатями, немного поодаль. Илий смотрел на неё, а я смотрел на Илия.

Она молилась так, как у нас не молятся: губы двигались, а голоса не было. Долго. Плечи у неё ходили, и она держалась рукой за столб. Что она обещала, я узнал только через четыре года, когда она сама повторила свой обет вслух, при муже и при Илии, и я записал его в тот же вечер, пока помнил голос. Обещала она вот что: если ей дадут сына, она отдаст его сюда, к этим дверям, на все его дни; вина он пить не будет, и железо не коснётся его головы.

Позвала она при этом Господа старым именем — Господом воинств. Этого имени у нас почти не говорили: его помнили старухи и те, кто пришёл с востока. Воинства — это те, кто стоял когда-то над землёй в небе, на постах, огни которых я считаю с холма; при моём отце их было больше, при деде — ещё больше, а в те дни, когда это имя дали, небо, говорят, было полно ими. Молодые его уже не понимали и говорили просто «Господь». Анна была не молода и сказала, как говорили в её доме.

Илий смотрел на её губы, видел, что они двигаются без звука, и решил, что она пьяна. На праздниках пьяных у дверей хватало. Он сделал знак отроку от котлов, и отрок — лет шестнадцати, из тех, что потом ходили с вилкой, — подошёл к ней и громко, громче, чем велели, как говорят в шестнадцать лет, когда посылают впервые, сказал, чтобы она проспалась и шла прочь от дверей.

Я стоял в трёх шагах и промолчал.

Я мог сказать слово. Чин мой был не выше Илиева, но и не ниже отрока, и отрока я мог отослать. Я не сказал, потому что подумал: это дом Илия, женщина пришла к его дверям, и не моё дело говорить при нём с его отроком. Я думал так ещё много раз, и всякий раз это было удобно, и всякий раз я был прав по чину и неправ по делу. Ставлю это здесь первым, потому что дальше в моей руке это повторится, и в четвёртой табличке у дверей будет стоять уже не женщина, а Ковчег.

Анна не ушла. Она обернулась к Илию — не к отроку, к нему — и ответила ровно, без слёз, словно слёзы кончились вместе с молитвой. Вина она не пила: день у неё тяжёлый, и выливала она перед Господом душу, а не хмель.

Илий в тот день не встал с седалища, не повысил голоса и отрока при ней не выбранил. Но и не отмахнулся. Он помолчал, потом сказал ей, чтобы шла с миром, и пожелал, чтобы Бог Израиля дал ей то, о чём она просила. Я записываю и это. О нём дальше в этой связке будет много тяжёлого, а начал он с того, что ошибся — и тут же поправился, и поправился хорошо: благословил чужую женщину, которую только что прогонял как пьяную.

Она поблагодарила, вернулась к своим, села и съела свою долю. Всю. Я видел, как Елкана смотрит на неё, не понимая, что случилось.

Утром они ушли в Армафем. Через год Елкана пришёл один: Анна осталась дома с младенцем. Сына назвали Самуилом. Елкана объяснял всем во дворе, даже тем, кто не спрашивал, что имя значит «испрошенный у Господа», и повторял это так часто, что отроки при котлах стали звать его самого Испросившим.

Анна не приходила три года. Она сказала мужу, что поднимется к Шатру только тогда, когда отнимет сына от груди, — и тогда уже не для того, чтобы увести его обратно. Елкана не стал спорить. Он сказал ей только, чтобы Господь исполнил то, что вышло из её уст, — и ходил к Шатру один, со своими, три праздника подряд, и ставил осла у южной стены.

На четвёртый год они пришли все. Опись того года — моя рука, и я помню, что вносил в неё: телец трёхлетний, хлебы, ефа муки, мех вина. Тельца вели двое, потому что он упирался. Столько, сколько они принесли в тот день, этот двор не приносил и за три года. Они собирали на этот день.

Мальчику было три года. Он держался за подол матери и смотрел на седалище, на котлы, на Шатёр и на меня, потому что наперсник на мне блестел.

Когда тельца закололи, Анна взяла сына за руку и подвела к Илию. Сказала, что это она стояла тогда у столба — та самая, пьяная. Что просила об этом мальчике, и вот он. Что она отдаёт его Господу на все дни, которые он проживёт, — и сказала не «отдаю», а «отдаю взаймы». Два раза.

Я стоял ближе, чем тогда, и слышал оба раза. Взаймы отдают вещь, которая остаётся твоей, и с того, кому дал, можно спросить. Ни один человек при мне не говорил так о своём сыне и о Господе. Я записал это слово, как она его сказала, и не выправил.

Мальчика отцепляли от подола вдвоём. Он не плакал — смотрел на наперсник.

Той ночью я поднялся на холм и пересчитал огни. Семь. Я думал тогда, что их всегда будет семь.

Тельца я вписал в опись живым, а к полудню того же дня его уже разделывали у северной стены, где стоят котлы. Котлов там девять, я пересчитал их ещё при отце: четыре больших,