Ковчег и царь - Клод Опусов Старший
Это второй раз в моём счёте. Я сказал старшему, старший сказал сыновьям, сыновья не послушали — и я счёл, что сделал своё, и вернулся к ларям. Во дворе потом говорили, что слушать им было не дано: наверху их тогда уже решили не беречь. Так заговорили, когда обоих не стало. При живых этого не говорил никто.
Мальчик тем временем рос, и его любили все — у котлов, у ворот и на седалище.
Человек в сером плаще пришёл в сумерках, в тот час, когда я выхожу на холм считать огни. Воск для счёта был у меня в руке. Он спустился к Силому с восточного гребня — на ногах у него была белая пыль, какой в нашей котловине нет, — встал в воротах и дальше не пошёл. Собаки, что днём греются у скамьи, на него не залаяли. За его спиной над гребнем как раз зажёгся первый огонь поста, и он стоял против этого огня, как стоят против светильника. Илий сидел на скамье прямо против него. Таких людей видели в стане ещё отцы моих отцов, и откуда они приходят, в нашем роду объяснять не надо.
Говорил он ровно, как читают опись, и голоса не повышал. Начал издалека, с Египта, откуда дом Илиева отца взят на службу, и дошёл до котлов: сыновей ты кормил от жертвы прежде Того, Чья она. Обещанное твоему дому снято. Вот тебе знак: Офни и Финеес умрут в один день, оба. После будет поставлен жрец верный, и дом ему построят верный, и ходить он будет перед помазанником. Кто уцелеет из твоего дома, придёт к нему кланяться за мелкую серебряную монету — приставь хоть к какой-нибудь службе, лишь бы есть хлеб.
Слово «помазанник» не о жреце я услышал тогда во второй раз в жизни. Первый раз его пела Анна в этих же воротах.
Потом он повернулся ко мне и сказал всё ещё раз, медленнее, как у людей с постов заведено говорить Хранителю, — чтобы я не ошибся. Я писал на том же воске, где считаю огни. Илий не встал и не сказал ни слова, пока тот не ушёл. Потом попросил прочесть ему знак. Я прочёл. Он помолчал и сказал только: значит, ни одному из них не хоронить брата. О себе он не спросил.
Знак я понял: знак был счётом — двое, один день. Конца не понял. Кто этот верный, чей у него будет дом, перед каким помазанником ему ходить, кто придёт к нему за хлебом — не понял ни в ту ночь, ни после. Спросить посланника я не успел или не посмел; теперь уже не различу. Он ушёл вверх по дороге, к тому огню, как они уходят всегда. Я поднялся на холм, положил ладонь на наперсник и долго держал её на сгибе, где лежат Явление и Истина. Спрашивают тогда, когда есть кому ответить. Из пустоты между херувимами мне не отвечали ни разу, а человек с поста был уже на гребне. Спрашивать было некому.
Первое, о чём я подумал на холме, — о своём доме. Не мы ли этот верный — дом Елеазара, который держит Ковчег и молчит? Пишу это, потому что так было, и потому что мне стыдно за эту мысль до сих пор: при мне прочли смерть двоих, а я примерял обещание.
Огней постов на гребнях было семь. Я записал их на том же воске, под словами о знаке, и не сразу понял, зачем положил их рядом.
Табличка третья
Голос у дверей
В ту осень я впервые вписал на край таблички шесть.
Я поднялся на холм, как каждую осень, и стал считать огни постов Командования с севера, как учил отец. Крайнего северного не было. Я подумал на облако и ходил ещё три ночи, все три ясные. Гребень, где он стоял прошлой осенью, был тёмный, как прочие. Никто не пришёл сказать нам, что пост оставлен. С холма видно огонь, а людей при нём не видно.
В Силоме в те годы говорили, что слово стало дорого. Так говорят на торгу о ячмене в засуху: дорого — значит мало. За шестнадцать лет моего облачения слово пришло во двор один раз, с человеком в воротах, о котором вторая табличка, а Явления и Истины я не вынимал ни разу. Люди думали, что Господь на нас сердит. Я считал огни и думал, что Он дальше, чем был.
Ночь, о которой эта табличка, была в ту же осень, после праздника, когда двор пустеет. Я в те недели плохо спал и ночами сидел на пороге Шатра с воском на коленях: сводил в один столбец счёт огней с отцовских табличек и со своих. У отца стояло восемь, потом семь; у меня — семь, семь, семь; теперь шесть. Столбец вышел короткий и читался в одну сторону.
Светильник за моей спиной коптил: масла оставалось на донце. Заправляют его с вечера, чтобы хватило до света, и по нему считают ночь, как пастух по звёздам. Потом говорили, будто в ту ночь светильник Божий едва не погас и это было знамение. Знамения не было: светильник ещё не поправили — значит, шла последняя стража.
Мальчик спал в переднем покое, на циновке у левой стены; между ним и Ковчегом были завеса и пять шагов. Илий спал в каморе, пристроенной к правому столбу, за своим седалищем. Он к тому году почти ослеп: светильник видел пятном, лиц не видел, людей узнавал по шагу, а меня — по звону колец на наперснике.
Голос раздался, когда воск у меня на коленях уже остыл. Мужской, негромкий, ровный — так окликают спящего, когда не хотят будить весь дом. Имя, два раза: Самуил, Самуил. Снаружи, от дверей, справа от меня, шагах в двух. Я повернул голову и не увидел ничего: луны не было, а глаза мои полночи смотрели в воск при светильнике и двора не видели.
Скажу сразу главное, что я