Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Лодки нам не нужны. В этом вся хитрость.

Стрижак и Лихарёв повернулись ко мне. Один с надеждой, другой с недоверием. Воздвиженский поправил очки и подался вперёд. Любопытно, похоже стало.

— Вспомните плоты, — начал я. — Те, с минами. Как они шли. Течение само их несло, а японец на них и не глянул. Мусор и мусор, камыш оторвался, плывёт себе. За месяцы по Ляохэ этой дряни проплыло столько, что часовому и в голову не придёт присматриваться к каждой кочке.

— Так то мина, — сказал Стрижак. — Ей холодно и мокро не бывает. А тут человека надо доставить, живого.

— Человека и доставим. Только не на плоту. На плоту человек не усидит, перевернёт да потонет. Плот маленький, а пластуны у тебя вон какие лбы.

— Ну так и я про то.

— А ты не сажай его сверху. Пусти его в воду.

Лихарёв поднял бровь. Стрижак нахмурился, не сразу понимая, к чему я клоню.

— Смотри. Человек лежит в воде почти весь, по горло. Наружу торчит одна голова да руки. А держится он за такой же камышовый плот, только без мины. Плоту всего дел — придержать башку над водой да оружие. Такой груз он выдержит, ему много не надо. Со стороны это будет всё тот же клок камыша, что несёт течением. Ни лодки, ни весла, ни силуэта. Кочка и кочка.

— В воде? — Стрижак хмыкнул. — Да человек в этой воде околеет минуту. Она ледяная. Не дойдёт, судорога сведёт, и поминай как звали.

— Не околеет, если сделать так, чтоб вода его не достала. Наденем на него костюм, — продолжил я. — Из брезента, из парусины, из чехлов, чем вы пушки от дождя укрываете, всё сгодится. Костюм глухой, до шеи, с рукавами и капюшоном, с варежками, и наглухо промазанный, чтоб не пропускал ни капли. Человек внутрь под брезент нацепит всё тёплое, что найдётся. Тепло от тела никуда не денется.

Я говорил, а сам уже представлял это. Брезентовые штаны-чулки до шеи, глухие и просмолённые. Что-то среднее между рыбацкими сапогами и водолазным снаряжением, только гораздо примитивнее. Водяной костюм армейский, образца 1904 года. Можно так назвать.

Воздвиженский снял очки.

— Термос, — сказал он тихо. — Вы про термос говорите, доктор. Я слышал это слово, его немцы недавно придумали. Стеклянная колба, а снаружи защитный чехол. Так и у нас. Одежда, а снаружи непромокаемое. Верно ведь?

— Верно. Только термос этот на ногах носить придётся, и грести в нём час, если не два — три.

Лихарёв слушал, тёр щетину, молчал. Потом задумчиво сделал несколько шагов и вернулся.

— А если протечёт? — спросил он наконец. — Где-нибудь по шву. Зальётся студёной водой, ноги сведёт, и человек ко дну.

— Значит, шить надо так, чтоб не протекло. И проверить каждый костюм, прежде чем пускать. Водой окатить, залезть в реку у берега. Хорошо проверить.

— Занятно, — сказал Воздвиженский. Он уже загорелся, я видел. — Занятно и просто. А поверх лица чем прикроем? Голова-то торчит. Часовой в бинокль разглядит белое пятно.

— Лица вымажем, — ответил Стрижак. — Это дело известное. И камыш на плотик навяжем погуще, чтоб голову спрятать. Издали ничего не разберёшь. Плывёт себе куча камыша, а под ней глаза. Наган в чехол, промасленный, глухой. Снимем чехол у берега, перед самым делом. Патрон в нагане воды не особо боится. Но всё же лишний раз мочить ни к чему.

— А потом как? — спросил Зубелин.

— Просто. На берег выбрались, костюм с себя долой, тут же, в камышах. В нём по суше точно не походишь. Бросить у воды, дело сделать, вернуться, снова надеть. Лапы мягкие снизу пришить, чтоб из воды вылезти, в ил не увязнуть, и одежу эту не порвать, — ответил Стрижак. — Мне все уже понятно!

Стало опять тихо. Стрижак смотрел на меня, потом на Лихарёва, потом опять на меня.

— Мать честная, — сказал Зубелин. — Да ведь и правда. С воды нас так и так ждать не станут. А тут и вовсе не человек плывёт, а куст. Такое можно часто делать, не только чтоб того японца уконтропупить.

— Погоди радоваться, — осадил его Лихарёв. — Сперва сшить, потом проверить, а после уж скалиться будешь.

Он ещё походил, подумал. Потом махнул рукой.

— Хорошо. Попробуем. Шейте свои костюмы, доктор, раз выдумали. И вот ещё что. — Он повернулся к Воздвиженскому. — Аркадий Игнатьевич, глушителей надо теперь не один, а пять. По штуке на человека, кто пойдёт. Они нам ещё не раз пригодится, не в этом деле, так в другом. Вы теперь знаете, как их клепать. Вот и давайте.

— Сделаю, — кивнул Воздвиженский. — Тут дело привычное уже. Гильзы латунные у нас есть.

На том и порешили.

К шитью приступили быстро. Место выбрали поодаль, всем видеть не надо, чем мы тут занимаемся, и работа закипела. Казаки натаскали парусины и брезентовых чехлов, тех самых, что укрывают орудия да зарядные ящики от сырости. Брезент был тяжёлый. Резали его на глаз, без всякой выкройки, не по фигуре. Не в модном магазине все-таки мы. Кроили огромные мешки-чулки, широченные, чтоб влезли поверх тёплой одежды. Снизу нашивали мягкие глухие лапы вместо ступней, чтоб можно было ступать по илистому дну и не порвать при этом брезент об коряги.

Шили в два ряда, стежок к стежку, толстыми трехгранными иглами. Хорошо, что те были. Шло тяжело. Брезент — штука очень прочная. Ругань вполголоса не прекращалась. Вместо наперстка — кожаная полоса, надетая на ладонь, с металлической бляшкой посредине. Ей упирались в ушко иглы и вдавливали её в брезент. Самые тяжелые места (где «лапа» подошвы в несколько слоев) протыкали шилом, а затем крючком протягивали нить насквозь.

Оказывается, человека зашивать не так уж и сложно, мрачно про себя шутил я. Кожа у него, к счастью, не такая прочная, как брезент.

Вслух этого не произносил. Услышат, покрутят пальцем у виска все, даже офицеры.

Но главным делом была не кройка и не шитьё. Надо запечатать швы! Тут любая микроскопическая дырка, любой непромазанный стежок мог стоить жизни. В котелках на огне растапливали адскую смесь — сало, деготь, воск. Всё это плавили вместе, помешивали, и полз такой смрад, что глаза слезились. Горячим варевом густо промазывали каждый