Сталь и хлопок - Руслан Мухич

кофе рассказывала, что семья выжила только потому, что Генри Лафайетт сумел вытащить остатки денег и вложить их в верфи Сан-Франциско, и до меня дошло, что эти деньги, скорее всего, и есть тот самый миллион, который в той истории пролежал всю войну у янки и дождался своего часа. В этой истории всё пойдёт иначе, и рассчитывать на прежний исход было бы глупо, но сама мысль, что я держу в руках то, на чём когда-то стояло будущее семьи, почему-то успокаивала. Я ничего не сказал, взял папку, чековые книжки и письма, кивнул и услышал за спиной:

— Ступай, Генри. Пароход не ждёт.

У двери я обернулся. Дядя Джон уже стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на порт, в котором через год, через пять лет всё будет иначе. Внизу шумела контора, скрипели перья, стучал телеграф. Мимо неслись посыльные, кто-то тихо и зло ругался из-за неверной суммы. Мир жил, торговал и ничего не знал.

К вечеру небо над рекой налилось свинцом, а прилив, как и обещал дядя Джон, пришёл минута в минуту.

Отец проводил меня до ворот дома и там остановился. Мать обняла, и тело моё выдержало это, не расплакавшись, только потому, что я заранее договорился с ним об условиях. Сёстры махали с крыльца, синие от холода и счастливые: тётя Мэй уехала, не дождавшись прогулки. Хэтти всучила мне корзину с провизией, которой хватило бы до Ливерпуля и обратно, и шепнула, что мистер Генри пусть надевает фуфайку, потому что в море сыро, и пусть не спорит со старой Хэтти хотя бы раз в жизни. Я не спорил.

Порт встретил меня шумом, который невозможно перепутать ни с чем. Скрип блоков, крики грузчиков, стук бочек по доскам, лязг цепей. Пахло дёгтем, мокрой пенькой, хлопком, тысячами кип, сложенных вдоль причалов, как крепостные стены. Разносчики перекрикивали друг друга, где-то пиликала скрипка, и над всем этим стояла тёмная вода, отражавшая огни.

«Кассандра» ждала у дальнего пирса.

Колёсный пароход, длинный и низкий, белый с чёрной трубой, из которой уже лениво тянулся дым. Огромные кожухи гребных колёс, обшитые резным орнаментом, придавали ему вид нарядной гончей, а тяжёлый балансир машины, выглядывавший над палубой, ходил вверх и вниз, как коромысло, отмеряющее время. Вдоль борта горели фонари, на носу белело выведенное золотом имя. Название мне не понравилось. Троянская пророчица, которой никто не верил. Впрочем, о совпадениях я в последние недели предпочитал не думать.

У трапа стояли трое мужчин.

Они держались чуть в стороне от суеты, вокруг дорожных сундуков, перевязанных ремнями, и по тому, как они стояли, я узнал их прежде, чем Эллис, семенивший рядом, успел открыть рот. Так стоят люди, привыкшие к цеху: широко, чуть косолапя, с руками, которым всегда нужно что-то держать.

— Господа, — сказал Эллис, — мистер Генри Лафайетт. Он сопровождает вас в Англию по поручению мистера Джона. Мистер Генри, ваши оружейники: мистер Хейл, двадцать лет в Спрингфилде и на Харперс-Ферри. Мистер Бриггс, станочник. Мистер Дюкло, стволовик, из Нового Орлеана.

Больше Эллис ничего не добавил, и я не стал спрашивать. Хейл кивнул скупо. Бриггс смотрел на меня быстро и косо и тут же отводил взгляд. Дюкло прижимал к груди ящичек с инструментами, как младенца.

— Господа, — сказал я. — Рад знакомству.

— Взаимно, сэр, — ответил Хейл. Ровно, вежливо, без единой ноты, по которой можно было бы догадаться, что он на самом деле думает.

Но тело моё, чуткое, как сейсмограф, уловило всё. В том, как Бриггс отвёл взгляд, в том, как Дюкло поджал губы, в том, что Хейл не протянул руку. Ни одной грубости. Ни одного слова. Просто тонкая, стеклянная стена вежливости, за которой трое взрослых, много видевших людей рассматривали двадцатидвухлетнего повесу с чековой книжкой и не находили в нём ничего, кроме фамилии.

Мы поднялись на борт. Матросы подхватили сундуки, кто-то крикнул про якоря, и на палубе началась привычная сутолока, которая предшествует отплытию. Я оставил вещи в каюте, первого класса, с бархатной койкой и латунным умывальником, и поднялся наверх, чтобы проститься с землёй. У фальшборта, чуть в стороне, спиной ко мне, стояли мои спутники. Они не слышали, как я подошёл. Ветер уносил половину слов, но вторая половина долетала до меня.

—...десять лет, — говорил Бриггс приглушённо, зло. — Десять лет мы пытались получить приличные станки. А нам в боссы прислали мальчишку. Который, говорят, только и знает, что бухать и драться на дуэлях.

— Тише, — сказал Хейл.

— Я тише, а он всё равно там, наверху, и решает, что с нами делать. Завод для них, — Бриггс произнёс слово с отвращением, — не дело. Так, лишний хвост. Получили за долги, хотели бы сбыть, да дураков мало. Через год закроют, вот увидите. Или продадут какому-нибудь янки с потрохами.

— Мне шестьдесят скоро, Иона, — глухо сказал Дюкло. — Где я найду место? В Новом Орлеане стволы делают немцы, дешевле но и хуже. Я всю жизнь делал хорошее оружие для людей, которые ценят хорошее оружие. Мы едем в Англию, чтобы что? Зачем? Чтобы мальчик научился? Или чтобы нам объясняли, как мы отстали?

— Может, и то, и другое, — сказал Хейл. В его голосе не было злости, только тяжёлая, измотанная усталость. — Я не знаю, Огюст. Ничего никто не знает. Три года говорили «подождите, будут деньги». Теперь говорят «поезжайте, посмотрите Энфилд». Зачем? Для чего? Что они хотят? Если бы хотели закрыть, просто закрыли бы.

— А если хотят, чтобы мы сами ушли? — сказал Бриггс. — Без жалованья, без выходных? Чтобы не платить?

Наступила пауза.

— Мальчик ничего не решает, — сказал Хейл наконец. — Он приложение. Но, — он помолчал, — вежливо надо. Он представитель хозяев. Как он расскажет, так и будет.

Я стоял в тени трубы и слушал. Уши горели, кулаки сжались сами: прежнему Генри это было бы невыносимо, он привык, чтобы его любили. Но во мне сидел ещё и человек, двадцать пять лет проработавший на заводе, и он слышал другое. Хейл держался вежливо, и только, двое других просто боялись. По опыту я знал, что на таких заводах люди, которых не замечают, обычно знают о деле больше тех, кто ими распоряжается. Может быть, и здесь так. Проверить это пока было нечем.

Не торопись, сказал аналитик. Сначала послушай. Я вышел из тени, прошёл к фальшборту и встал рядом, как ни в чём не бывало. Трое мужчин обернулись и замолчали. Это были не враги. Это был главный актив, который никто не заметил. Люди, — сказал аналитик. — Оборудование заменимо. Люди нет. Держи их близко.