Сталинград - Константин Градов

— Киль, стабилизатор, — доложил Ковальчук, уже снова ровно. — Управление есть. Лента — четверть.

— Принял. Дотянем.

Сели на Конной к полудню.

* * *

Прокопенко обошёл семёрку от винта, по кругу, ведя глазами вдоль обшивки.

По хвосту отметины: киль пробит в двух местах навылет, стабилизатор задет по краю, управление цело. Два снаряда вошли в киль, не задев лонжерон руля; третий чиркнул по стабилизатору и ушёл. На полметра правее и ниже — достало бы тяги, и семёрка пошла бы вниз, кормой вперёд, без руля. Полметра. Немец бил наугад, на отвороте, не целясь, — и всё равно лёг в полуметре. Прицелься он — снимать атаку было бы уже не с кого. Прокопенко провёл ладонью по пробитому килю, по рваным выходным отверстиям, задержал пальцы в одной из дыр, примеряя, на сколько разошёлся металл, и перевёл глаза на турель, где ещё сидел Ковальчук. Сказать ничего не сказал. Заднюю кабину он резал в августе своими руками. Сегодня она отработала.

Он пересчитал отметины: две по килю навылет, одна по стабилизатору. Заплаты положит к утру. Но эти были не как прежние — прежние город ставил по плоскостям, на отходе от цели; эти пришли в спину, из воздуха, от истребителя. На хвост семёрки он смотрел теперь иначе.

Ствол УБТ в задней был ещё горячий, и от него по кабине шёл кислый запах сгоревшего пороха; под ногами у стрелка валялась стреляная гильза и то самое звено ленты, выдранное и смятое там, где прошлись пальцы. Командир подошёл, не сказал ничего — тронул ладонью тёплую ещё турель, поглядел на короб, где осталась четверть ленты, и подержал руку на броне его кабины. Слов между ними не понадобилось.

— Сбил? — спросил один из техников, слышавший по радио обрывками.

— Нет, — ответил командир раньше Ковальчука. — Отвернул. Дымил на отвороте — то ли дым, то ли выхлоп, не разобрали. Упал, не упал — не знаем. За победу не записывать. Счёта нет.

Ковальчук не возразил. За победой он и не тянулся. Он сорвал атаку — это командир и записал потом в разбор тремя строками: атаку сорвал стрелок, машину довёл, экипаж цел. Разбор вышел не про удар по земле, который уложился в три строки, и не про зенитку — впервые за полосу строка шла про хвост. Немец взял семёрку сзади-снизу, под киль, в то слепое, куда у одноместного нет ни глаз, ни ствола; не снял её только потому, что сзади был стрелок. А у других пяти машин эскадрильи сзади не было никого — пять одноместных, идущих домой со слепой спиной, и любого из них немец мог взять так же, без стрелка, без доклада, без того, кто за полсекунды пересадит ленту и отгонит. Двухместных в полку было раз-два: семёрка да ещё одна в соседней эскадрилье; остальным резать задние кабины и сажать в них стрелков было нечем и некому. Немец, попробовавший один раз и ушедший ни с чем, попробует снова — и попробует не семёрку. Вывод был не на сегодня. Командир записал это строкой, без вывода: пять одноместных, хвосты слепые, немец работает сзади-снизу.

* * *

Ковальчук вылез не сразу.

Он сидел в турели, держа в ушах не гул мотора, а тот частый стук над головой. Командир не торопил. Стрелок снял перчатки, поглядел на руки — те самые, что сорвали застрявшее звено за полсекунды, не думая; сейчас, когда думать стало можно, они подрагивали. Он попробовал свернуть цигарку, рассыпал махорку на колени, собрал, свернул со второго раза. Посидел ещё, опустив руки, пока то, что отстучало над головой, не отпустило.

Месяц задней кабины уложился для него в это утро в один счёт. Месяц он прогонял ленту всухую, наводил ствол на качок крыла, докладывал в пустоту сторону и высоту, и казалось, что возят его лишним весом — как казалось и командиру. Сегодня лента села в бою — и он её посадил. Сегодня немец вышел из-за киля — и он его достал. Уговор, прогнанный десяток раз на земле, сработал по живому с первого раза: командир вывел, он взял. Не сбил — отвернул; за этим он и не тянулся. Но то, ради чего его сажали в заднюю, он сделал.

Он спрятал кисет, подержал ствол — остыл уже, — и провёл ладонью по коробу, где лежала четверть ленты, ровно, виток к витку, как уложил утром. Завтра снова город, снова отход через то небо, что немец считал своим. Завтра немец придёт снова. Руки больше не дрожали. Теперь пойдёт, подумал он. Теперь — пойдёт.

Пять слепых хвостов на шесть машин я держал в голове со вчерашнего, как держат незакрытый счёт.

Вчера немец взял меня одного, сзади-снизу, и ушёл ни с чем только потому, что у семёрки сзади сидел Ковальчук. Завтра он возьмёт того, у кого стрелка нет, — а таких в моей шестёрке было пятеро. Я думал об этом полночи и к утру решил, чем отвечу, если он придёт за группой, а не за одним.

Цель дали ту же — северную кромку, огневую точку у заводских развалин, короткий удар пушкой по обозначенному рубежу. Поднимал я ту же шестёрку: я с Захаровым, Морозов с Сошниковым, Гладков с Бабенко. Гладкову мотор после городских дней перебрали, борт вернулся в строй; машину Панина третью неделю не собрать без новой поршневой, а Сёмин с Паниным так и ходили пешими. Прикрытие — дежурная пара Як-1, одна на весь участок, как всегда.

Перед вылетом я собрал лётчиков не у карты, а на земле перед землянкой, на утоптанном пятачке, где трава была вытерта до песка сапогами. Цель они знали; я ставил не цель — порядок отхода. Прутиком на песке я начертил кольцо и шесть чёрточек по нему, носами по ходу, и лётчики обступили чертёж кругом, как обступили бы его в воздухе.

— Возьмут на отходе — никто не тянет прямой. Никто не уходит один. По моей команде — в круг: вот так, кольцом, нос в хвост переднему, низко, над самой землёй. — Я провёл по чёрточкам. — Кто впереди тебя — твой; ты прикрываешь его хвост передним оружием. Твой хвост прикроет задний. Сел немец кому-то на хвост