День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Он поглядывает то на меня, то на чёрную «Волгу», из которой я вышел.

Я не сразу понимаю, в чём дело.

Когда он понимает, что я направляюсь именно к нему, он суетливо предлагает цветы, используя через слово обращение «уважаемый».

— Уважаемый, розы? Для вас специально, уважаемый! Самые свежие, уважаемый, только с утра срезаны, клянусь, уважаемый!

Он говорит быстро, глотая окончания, и всё время косится на машину.

И тут я понимаю, что для него чёрная «Волга» — не просто автомобиль, а знак, рок, судьба.

Нечто такое, перед чем он готов упасть ниц.

Я для него сейчас высшее олицетворение власти — КГБ.

Он реально меня боится. Он отводит глаза, вся его деловитость будто растворилась. И с ним лучше не спорить, а вообще ещё лучше и вовсе не попадаться на глаза.

Мне даже его немного жаль.

Я делаю шаг ближе, и он невольно пятится, чуть не опрокидывая ведро с гвоздиками.

— Спокойно, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без нажима. — Мне просто нужно розы. Много. Самые красивые. Для девушки.

Он кивает так энергично, что кажется, будто голова сейчас оторвётся.

— Да-да, пойдём со мной, уважаемый!

Через пять минут мы на знакомом оптовом цветочном складе.

— Вот эти! Смотри, уважаемый! — он распахивает холодильник, который раньше всегда был на замке, и он ещё ни разу не предлагал мне из него цветов.

— Вот, уважаемый, бутон плотный, не раскрылся ещё, значит, долго стоять будет!

Показываю на красные розы.

— Вот эти…

— Вот эти самые лучшие, уважаемый, сколько надо?

— Сто одну розу.

Он отбирает охапки, каждый раз показывая мне и ожидая одобрения.

— Сколько с меня?

— Пятьдесят рублей, нет, сорок, для вас сорок, уважаемый, только бы вы были довольны…

Я усмехаюсь про себя: ни хрена себе аттракцион невиданной щедрости, он отдал цветы по пятьдесят копеек.

Наверно, себе в убыток.

Когда я достаю пачку денег, чтобы рассчитаться с ним, на его лице появляется облегчение и уважение одновременно.

— Вы из КГБ, да, уважаемый?

Ничего не отвечаю, а просто протягиваю ему пятьдесят рублей.

Он хватает деньги так, будто они могут исчезнуть, если не схватить их сейчас, и тут же прячет в карман, будто боится, что я передумаю и заберу.

Видимо, он боялся, что я не буду платить и потребую цветы бесплатно.

— Сдачи не надо.

— А упаковка нужна? Для вас бесплатно, уважаемый.

Через полчаса я сажусь в салон с огромным и красивым букетом цветов, заботливо поставленным в ведро с водой.

Ведро аккуратно размещено между передним пассажирским и задними сиденьями.

— Пожалуйста, уважаемый, заезжайте в любое время, спросите Тофика. Это я. Всегда для вас сделаю розы, гвоздики, любые цветы. Свадьбы, похороны, банкет-манкет! В любое время! — бормочет он, и я вижу, как у него всё ещё подрагивают пальцы.

Выезжаю с рынка, и в зеркало заднего вида вижу, как продавец ещё долго стоит у своего лотка, смотрит мне вслед, нервно сжимая полы своего пиджака.

Охренеть, какое впечатление на него произвели мы с «Пантерой».

Чёрная «Волга», которую я угнал, — не просто способ прокатить Наташу.

Она сама по себе — явление, знак, символ власти, которую боятся. Для советских граждан этот образ действительно имел особый, часто тревожный смысл.

Людям казалось, что сотрудникам, которые на таких разъезжают, дозволено всё.

Разумеется, всё, что несёт благо партии и стране.

Ловлю себя на незнакомом ощущении.

Похоже, что такая власть над людьми и их страхами даёт чувство избранности и превосходства над ними.

Останавливаю «Пантеру» чуть в стороне от служебного входа — не прямо у пандуса, чтобы не светиться лишний раз, но так, чтобы сразу увидеть Наташу, как только она выйдет.

Я уже затарился у Надежды, теперь остаётся дождаться, когда выйдет моя официантка-танцовщица.

Время в ожидании тянется бесконечно. Чтобы скоротать, я начинаю вспоминать наши предыдущие вечера.

Восемь. Смотрю на дверь. Но Наташи всё ещё нет.

Проходит ещё десять минут. Что-то не так. В предыдущие дни она всегда выходила чуть раньше.

Я выхожу из машины и направляюсь к служебному входу в ресторан.

Я толкаю тяжёлую дверь служебного входа и вхожу.

Меня никто не останавливает, сегодня банкет, и видимо, всем не до меня.

В коридоре смешаны запахи готовящейся еды.

Пахнет жареным луком, специями и сбежавшим молоком.

Не останавливаясь, иду по внутренним помещениям, выглядывая Наташу.

Её нигде не видно. Надо у кого-нибудь спросить.

Первым на пути попадается официант, который приносит мне коньяк и получает щедрые чаевые.

Он проносится мимо с подносом, едва не задевая меня.

— Братан, тормозни на минутку, ты мне нужен.

Он останавливается и вопросительно смотрит на меня.

— Прости, ты не знаешь, где Наташа? Мы с ней договорились о встрече, а её нет.

Он моргает, опускает поднос чуть ниже:

— Наташа? Она с утра была… Потом отпросилась.

— А когда?

— Я не знаю, посмотри в журнале или спроси у шефа, он точно знает.

— Ваш шеф меня попрёт, а кто-нибудь ещё знает?

Он пожимает плечами, косится на коридор:

— Да бармен, наверное. Он всех, кто уходит и приходит, со своей точки видит. Он как раз сейчас на складе посуду принимает. Или посудомойка — она с Наташей дружит. Вон там.

Киваю.

— Спасибо.

Он тут же исчезает с подносом за поворотом. Я же иду на звук звенящей посуды.

Такое ощущение, что посуду моет целая рота бойцов.

Нахожу посудомойку — она стоит у мойки в одном из помещений по локоть в пене.

Как ни странно, она одна.

Перед ней стоит гора немытой посуды. Она ловко, отработанными движениями отмывает и вытирает тарелки.

Подхожу ближе, чтобы она меня услышала.

— Простите, отниму секунду. Вы Наташу сегодня видели?

Она вытирает тыльной стороной ладони мокрую прядь со лба, смотрит на меня настороженно:

— А ты кто?

— Я её друг, мы после смены договорились встретиться, а её нет.

— Вообще-то друг, тебе здесь нельзя находиться. Наташу видела. С утра была. А потом ей нужно было уйти, она отпросилась.

Внутри всё сжимается.

— А что случилось?

— Раз ты друг, сам и спроси.

Потом, немного подумав, она