Галиция - Константин Градов

её уже ничем не вынешь. Дорога раскисла, кони шли тяжело, по бабку увязая, и за весь путь Окунев не обронил ни слова. Я держался при нём, в передней, в грязных сапогах, на том же месте, где стоял в прошлый раз, и так же мимо меня сновали чистенькие писаря, не глядя, как сквозь пустое. Только теперь я этому миру уже не дивился — выучился. Окунев прошёл к полковнику, а я остался ждать. Ждал недолго.

Загорский был хмур, обрюзгл, сер и невыспавшийся пуще прежнего, замотан вконец, с лиловыми мешками под глазами, — но человек, как я уже знал, невредный. Он выслушал Окунева, выслушал меня, покивал, повздыхал и развёл руками — теми же почти словами, что и в прошлый раз, только горше.

— Да я тебе верю, прапорщик. И тебе, Окунев, верю. Что я, не понимаю, как такие дела делаются? Шесть человек ночью на укреплённый хутор — это не штаб выдумал, штаб такого сроду не выдумает, штаб горазд после подшить да росчерком увенчать. — Он постучал толстым пальцем по реляции. — Да только что я могу-то? Бумага не моя. Она дивизионная, спущена сверху, за подписями. Я под ней — никто, мелкая сошка. Велено мне принять к сведению да наградные по ней расписать. Я и расписываю. Хочешь, твоё «содействие» подчеркну покрасивше, отдельной строкой выведу? Изволь, подчеркну. А переписать дело — это не моя власть, братец. Это вон чья. — Он мотнул головой куда-то вбок, в сторону большой комнаты, и я понял, чья.

И верно. Когда мы вышли от полковника, в большой штабной комнате, у того же окна, спиной к серому свету, стоял он. Стягивал с руки палевую лайковую перчатку — неспешно, палец за пальцем, — будто и не было меж нами никакого дела, никакой украденной ночи, будто вчера только мирно расстались.

— А-а, — сказал Вельяминов, оборачиваясь, и углы рта его поползли вверх. — Наши герои. Подполковник. Прапорщик. Какими судьбами в наших краях? Хотя что я спрашиваю — догадываюсь. Реляция?

— Реляция, Аркадий Павлович, — сказал Окунев ровно, и я по голосу его слышал, чего ему стоила эта ровность. — Реляция, и неладная. Дело прапорщик сделал, а в бумаге его нет.

— Как это нет? — Вельяминов огорчился; гладко, искусно, одними бровями. Договорил перчатку, разгладил её на ладони. — Есть прапорщик. Я самолично следил, чтоб был. «При содействии команды охотников под началом прапорщика Северцева» — извольте, чёрным по белому. Имя названо. Чин назван. Чего ж вам ещё надобно?

— Дело назвать, — сказал я. — Не содействие. Дело.

Он обратил ко мне лицо — спокойное, чисто выбритое, гладкое, как и его перчатки, — и поглядел с тем выражением, какое приберегают для не вовремя заговорившей мебели.

— Дело, — повторил он, словно пробуя слово на язык, и оно ему не пришлось по вкусу. — Прапорщик, вы человек храбрый, я наслышан, и оттого простителен вам этот… запал. Но вы человек невоенный по складу, прапорщик запаса, вчерашний студент, и многого попросту не разумеете. — Он прошёлся вдоль окна, неторопливо, заложив руки с перчаткой за спину. — Война, видите ли, не там делается, где стреляют. Там она только… осуществляется. А делается она вот тут.

Он повёл перчаткой вокруг — на стопки папок, на разостланную карту, на стрекочущую за перегородкой машинку — и обвёл этот тёплый бумажный мир ленивым, хозяйским движением, будто всё тут было его законной вотчиной.

— В разумном плане. В предусмотрительном распоряжении. В верной бумаге. Шесть удальцов сходили ночью на хутор — честь им, поклон. Но кто измыслил поиск? Кто указал на хутор? Кто наметил, чего там добывать? Штаб. А вы — исполнили. Доблестно, не спорю. Исполнитель — но не более.

Я молчал. Я эту песню знал до последней её ноты. Сам, бывало, слыхал её в тёплых конторах прошлой моей жизни, из уст таких же гладких людей: идею-де подал я, а вы лишь руками поработали, оттого и слава моя, а вам — спасибо да по головке погладим. Только там делили выдуманные заслуги в выдуманных бумагах, и грош им была цена. А тут гладкий этот человек делил мою ночь на броде, моих шестерых живых, мою гранату в погреб — и расчёт мой, выношенный на холодной земле, приписывал своему тёплому перу; и выходило по его, что я будто при нём состоял, под рукой бегал.

— План тот, ваше благородие, — сказал я наконец, тихо, — я на земляном полу прутиками раскладывал. В риге. При огарке. И людей по нему вёл сам. Штаб про мой план узнал, когда я язык приволок.

Я говорил, а сам глядел на него и видел: не врага вижу перед собой, а мастера, в своём ремесле такого же, каким был я в своём. Он не лгал в открытую — это грубо, за это и спросишь. Он чуть смещал. Слово тут, оборот там, ударение этак, — и выходило вроде бы и правда, а по существу подмена, и не подкопаешься, не ухватишь за руку. Я эту работу знал. Сам ею кормился когда-то, в той тёплой жизни, среди гладких людей. И оттого злость моя была не на одного его, а и на это знакомое до тошноты ремесло, против которого — я уже понимал — нет у меня в руках ничего, кроме голых прутиков да правды, а её, как он верно подметил, к делу не подошьёшь.

А приметив, что он на свою же гладкость нет-нет да и оглянется — лишний раз огладит перчатку, лишний раз поправит и без того ровную фразу, — я и другое понял, мельком, ещё не зная толком, к чему. Чтоб отмахнуться от соринки, целой реляции не переписывают. Соринку сдувают. А он сел и переписал — старательно, по слову, чтоб меня в ней не осталось. Над пустым местом так не корпят. Костяшки на правой руке потёрлись одна о другую — сами, помимо меня. Я их унял.

— Вот видите. — Вельяминов улыбнулся шире, и за этой улыбкой, как и тогда, не было ничего — ставня, прикрывшая пустую бойницу. — «Раскладывал прутиками». Прелестно. По-крестьянски, от сердца. — Он не повысил голоса, не нахмурился; он и спорить не думал — он наставлял, снисходительно, как наставляют способного, но дерзкого подчинённого. — Прутики, прапорщик, к делу не подошьёшь, верно вы сказали. А бумагу — подошьёшь. И останется на веки вечные то, что в бумаге, а не то, что на полу в риге. Так уж заведено. Не нами с вами.

Окунев шагнул было вперёд, хотел сказать что-то резкое — я приметил, как заиграл у него желвак