Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

Три часа сна пролетели как минута. Резкий сигнал горна и сухая дробь барабанов подняли роты, когда солнце еще не показалось из-за гор. Егеря вскакивали и подхватывали свои заплечные мешки, стряхивая остатки сна. Колонна снова начала вытягиваться на дороге и пошла ускоренным шагом. Первой, рассыпав строй в гибкую цепь, вперед устремилась дозорная рота Осокина. Разведчики-егеря двигались легко, бесшумно, то и дело растворяясь в придорожных зарослях. Следом пошли стрелковые роты батальона Скобелева, а в самом центре, под охраной, заскрипел по начавшемуся подъему обоз с трофейным оружием.

Алексей верхом на гнедом смотрел, как его полк уходит в горы. Впереди была Чева.

Солнце едва коснулось верхушек хребтов, когда из сизого утреннего тумана навстречу колонне вынырнул казачий разъезд. Кони под всадниками шли ходко, бока их были влажные, а наконечники пик, обмотанные тряпицей, чтобы не блестели, мерно покачивались над головами.

– Эгей, свои! – весело гикнул передний казак, придерживая лошадь у самого края придорожных зарослей.

Унтер Смаков, из дозорных Осокина, чуть отвел ствол штуцера в сторону, но взгляда не смягчил. Лицо его, серое от дорожной пыли, оставалось угрюмым.

– Вижу, что свои, – проворчал он, сплевывая под ноги. – Орешь на все ущелье. Чай, не на ярмарке. Ну, чего надо?!

– К генералу вашему. К Ляксею Петровичу дело имеем! – отозвался казак, поправляя папаху. – Хорунжий Шестопалов с вестями от Григория Михайловича, полкового командира.

Егоров придержал гнедого, заслышав знакомый голос. К нему выехал старый знакомец – Ефим. Вид у полусотенного был лихой: чекмень запылен, за широким поясом – пара трофейных пистолей, а на боку – верная сабля в потертых ножнах. Лицо казака, заросшее жесткой щетиной, светилось сдержанным азартом.

– Здравия желаю, Алексей Петрович! – Хорунжий лихо козырнул, осадив коня в паре шагов. – Григорий Михайлович велел вам передать, что путь до Чевы чист. Моя полусотня поутру французский пикет на повороте в узлы завязала. Троих живьем взяли, сонные были, даже за ружья схватиться не успели.

– Добро, Ефим. Что Поздеев о крепости говорит? – Егоров подался вперед, вглядываясь в лицо всадника.

– Григорий Михайлович уже под самыми стенами кружит, – вполголоса, переходя на деловой тон, ответил Шестопалов. – Дозорные донесли, что в Чеве французов сотни три, может, чуть более. Службу несут лениво, по-домашнему. Видать, не ждут нас с этой стороны. Генерал передал, что ежели пехота поднажмет, то можно попробовать забрать крепостицу с налета, пока они там глаза протирают.

Егоров задумчиво посмотрел на синеющие впереди ущелья. Триста штыков в каменном замке при пушках – орешек крепкий, но если застать врасплох, можно и без осады обойтись.

– Поднажмем, Ефим. Передай Григорию Михайловичу: через два часа полк будет у развязки. Пусть казаки коней не томят, но и глаз с ворот не спускают.

– Сделаем, вашпревосходительство! – Шестопалов крутанул коня на месте и, взметнув облако дорожной пыли, умчался обратно к своим.

Алексей обернулся к подходившим ротам. Егеря шли споро, позвякивая флягами и поправляя лямки заплечных мешков. Усталость после недавнего отдыха как рукой сняло.

Полк Егорова скрытно втянулся в густые заросли на склоне – здесь, в предгорьях, скалы были густо перемешаны с рощами съедобного каштана и приземистого скального дуба. Подлесок из дикого орешника и колючего дрока стоял плотной стеной, надежно укрывая егерей и казаков от глаз с крепостных стен. Генерал-майор Поздеев уже ждал Егорова, пристроившись за выступом серого известняка.

Григорий Михайлович отложил подзорную трубу и жестом подозвал Алексея.

– Гляди, генерал-батюшка, – негромко проговорил он, указывая на куртину. – Вон там, у пушки левой, часовой прислонился, долго так стоит – почитай, что спит стоя. А во дворе, видишь, дымок вьётся? Кашу, видать, варят, сердешные. Никакого дозора со стороны ущелья, все, кто есть на стенах, на Туринский тракт пялятся.

Егоров припал к трубе. Французы и впрямь несли службу спустя рукава. Один канонир лениво протирал ветошью ствол орудия, двое солдат на парапете о чем-то весело переговаривались, не думая вести наблюдение за окрестностями. Несколько человек прохаживались по верху стен, трое стояли у открытых створок ворот.

– Сонное царство, – подтвердил Алексей, сворачивая трубу. – Сколько их там всего, Григорий Михайлович? Триста, говоришь?

– Да не больше, Алексей Петрович, – подтвердил тот. – Половина – инвалиды из местных гарнизонов, да маршевая рота из новобранцев ещё застряла. Но ежели ворота запрут да к пушкам прыгнут – кровью умоемся, пока эти стены грызть будем.

Поздеев подался ближе, его глаза азартно блеснули.

– Задумка у меня такая: ворота-то у них совсем не заперты, только решетка, да и та приподнята. Сейчас мои казачки, человек десять, переоденутся в местное тряпье – благо трофейного полно. Подкатим к воротам пару-тройку арб с сеном, вроде как фураж и провиант везем. Пока они будут там лаяться – мы ворота арбой и подопрём. Даже если и скинут решётку вниз – её повозка застопорит. А твои егеря из зарослей как вымахнут – и сразу в проём! А там и мои сотни подлетят. Главное – это пушкарям на стенах пальники зажечь не дать.

Егоров задумчиво потер небритый подбородок.

– Дерзко, Григорий Михайлович. Ох, дерзко… А если раскусят раньше времени?

Поздеев обернулся к Егорову и прищурился:

– Да нет, до поры до времени не раскусят, если уж только у самых ворот. Одно худо, Алексей Петрович. Мои ребята только ведь саблей махать умеют да по матушке кричать. А там, у ворот, капрал какой-нибудь обязательно лаяться начнет – кто такие, зачем сено? Хорунжий мой, он рожу, конечно, скорчит, шляпу на глаза нахлобучит, но как только рот откроет – всё ведь тогда, пиши пропало. Есть у тебя кто из господ офицеров, чтоб по-французски складно балякал?

Алексей задумчиво кивнул и жестом подозвал подпоручика Завражского из конно-егерского эскадрона. Молодой офицер, подтянутый и сосредоточенный, мгновенно вырос перед генералами.

– Вот, Григорий Михайлович. Сей подпоручик в кадетском корпусе за произношение похвальный лист имел. По-французски не хуже нашего говорит. Если сменит мундир на крестьянский кафтан – сойдет за сына местного мельника. Он и будет зубы заговаривать. Только погрязней лицо ему сделать.

– Вот и славно! – Поздеев хлопнул по колену. – Ефимка, принимай подпоручика в артель. Переодевайтесь живо, ребятки. Арбы уже за поворотом, сено свежее, духмяное, с горкой. Капрал и не учует, что под ним казаки затаились.

Через полчаса по пыльному подъезду к Чеве медленно потянулись три тяжелые арбы. Колеса жалобно ныли и скрипели, волы лениво переставляли копыта. На переднем возу, свесив ноги и лениво помахивая хворостиной, сидел Шестопалов в широкой соломенной шляпе. Рядом, в заношенном жилете, понуро шел Завражский, изображая смертную усталость. В самой крепости