Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
Бумага была не доказательством, а ловушкой. Любой, кто найдёт её, увидит именно то, что нужно: Москва, Лобанов, подпись.
Иван Палыч встал и открыл дверь в соседнюю комнату.
Лобанов сидел за столом над счётами. Он поднял голову, увидел лицо Ивана Палыча и отложил карандаш.
— Что? — спросил он.
— Пётр Андреевич, я хочу, чтобы вы кое-что посмотрели.
Иван Палыч положил накладную на стол. Лобанов взял её, прочёл. Лицо его медленно серело.
— Где вы это взяли?
— В подвале нашего будущего завода, в одном из ящиков, битком набитых оружием.
— Оружием?
— Старые русские винтовки, немецкие трофеи четырнадцатого года, лежат там ровными рядами. А это было вложено в папку при грузе.
— Я этого не подписывал, — сказал Лобанов. Голос у него был чужой, плоский. — Иван Павлович, клянусь вам. Я не подписывал накладных на отправку, мы покупатели, а не продавцы. Мы ничего не отправляем в Мюнхен. Мы закупаем. Хотя подпись моя… Ничего не понимаю!
— Я вам верю. Поэтому нам нужно понять, кто прикрывается вашим именем.
Глава 9
Лобанов поднёс лист к самому окну, пытаясь получше изучить подпись. Он смотрел на неё долго, шевеля губами. Иван Палыч видел, как по его лицу проходит бессилие человека, которого ловят на его собственной руке.
— Сколько ни смотрю, моя, — сказал наконец Лобанов. — Нажим мой. Наклон мой. Даже тот завиток, который я сам терпеть не могу, а избавиться не могу. Иван Павлович, если бы меня вызвали в суд и положили эту бумагу передо мной…
— Значит, вы подписали?
— Не подписывал! Точно не подписывал! Уж я-то помню, что подписываю. Я каждую бумажку вношу в блокнот: мне ведь потом перед руководством отчитываться. Вот и фиксирую.
— Значит, надо искать мастера, который умеет подделывать подписи. Пётр Андреевич, распишитесь, пожалуйста, на чистом листе, для сверки.
Лобанов расписался.
Иван Палыч положил свежую подпись рядом с накладной, придвинул лампу, поднял лупу и склонился над обеими.
Первые минуты он ничего не видел. Чернила как чернила, фиолетовые, чуть блестящие. Буква «Л» с острым носом, хвост у «в» длинным росчерком уходит вправо. Он переводил лупу с накладной на чистый лист и обратно, сравнивал наклон, высоту букв, нажим на каждом изгибе, считал завитки. Всё совпадало до мелочи. Потом он вёл лупу вдоль линии, чуть двигая лист, и вдруг остановился.
— Ну, есть что-нибудь? — спросил Лобанов.
— Смотрите на начало буквы «Л». Видите, как лежат чернила?
Лобанов приложил глаз к стеклу.
— Лежат, как лежат.
— Нет. Сравните с настоящей.
Иван Палыч перевёл лупу на свежую подпись. Лобанов нагнулся снова. В тишине слышалось только тиканье часов на комоде.
— Здесь чернила впитались, — медленно сказал Лобанов. — Края у линии мохнатые, видно волокна. А там…
— А там чистая линия, будто по гладкой плёнке. И под ней, видите, едва заметный серый контур? Сначала подпись нанесли на бумагу бледным карандашом, точно по образцу, а уже потом обвели пером. Живая рука так не пишет. Она не обводит, она ведёт.
Лобанов выпрямился и посмотрел на Ивана Палыча почти с уважением.
— Вы откуда это знаете?
— Не знаю. Догадываюсь. Теперь второе. — Иван Палыч провёл пальцем над самой бумагой, не касаясь. — Подпись живой руки быстрая. Где перо идёт стремительно, линия тоньше, где замедляется, толще. А здесь линия одинаковая по всей длине, и на поворотах мелкая дрожь, почти незаметная.
— А ещё, — произнёс Лобанов глухо.
Иван Палыч поднял глаза.
— Я окунаю перо один раз, — сказал Лобанов. — Никогда не подмакиваю посреди подписи. Поэтому хвост у «в» у меня всегда бледнее начала, чернила кончаются. Вот, смотрите, на свежей так и есть. Любой мой договор, любое письмо. — Он взял лупу, нашёл на накладной хвост буквы «в» и несколько секунд молчал. — Здесь он такой же чёрный, как и в начале. Живое перо так писать не может. Это не я.
Он опустил лупу на стол, и руки у него перестали дрожать.
* * *
— Хорошо, — сказал Лобанов, когда они сели друг против друга. — Значит, подделка. Мастерская, но подделка.
— Что вы предлагаете?
— Отправим телеграмму. В Берлин, в торгпредство, и в Москву. Чтобы знали с самого начала, что под моей фамилией ходят бумаги, которые я не подписывал. Пока не поздно.
— Нельзя.
— Опять нельзя, — Лобанов горько усмехнулся. — Иван Павлович, вы мне так часто говорите это слово, что я начинаю подозревать, будто вы знаете больше, чем рассказываете.
— Знаю. И не могу рассказать всего. — Иван Палыч помолчал. — Но про телеграмму скажу. Телеграммы здесь читают, тем более нашей делегации.
— Тогда что? Сидеть и ждать, пока они придут с обыском?
— Идти первыми.
Лобанов поднял брови.
— К кому?
— В межсоюзническую комиссию. Та, которая следит за разоружением Баварии. Вся эта подвальная торговля как раз для того, чтобы спрятать оружие от неё. Мы расскажем им, где оно лежит, и покажем эту накладную как доказательство того, что кто-то пытается подставить русскую делегацию. Бумага, которой Крамер хотел нас связать, станет его же приговором.
— Антанта, — Лобанов покачал головой. — Иван Павлович, мы красные. Нас там встретят хуже, чем кого угодно. Скажут, что мы сами подделали подпись, чтобы выкрутиться.
— Поэтому нам нужен свидетель из их же стана. Тот, кто видел план нижнего яруса и знает, что подвалов четыре, а не два.
— Штольц?
— Штольц.
Лобанов потёр переносицу.
— Он трус, Иван Павлович. Я его знаю ещё по Москве. Улыбается всем, кивает, а как дойдёт до подписи, ищи в поле ветра.
— Насчёт труса я бы поспорил. Но не это даже главное. Он у меня в долгу.
В дверь постучали. Вошёл Захар, красный от жары. Он снял кепку и замер у порога.
— Ну, рассказывай, — сказал Иван Палыч. — Когда мы с Крамером уехали в город, ты остался на заводе. Что там было?
— Я доехал на трамвае, потом шёл пешком, — начал Захар, всё ещё не дойдя до стола. — Вы с