Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим
Затем я вернулся всем вниманием к Тимохе, а тот смотрел на действия Гены, практически не моргая. И, убедившись, что тот не опасен, наконец, спросил:
— Чего припёрлись? — голос у Тимохи вдруг стал жёстким, будто и не было той короткой паузы, когда он чуть смягчился. — Думаешь, фамилию назвал — и всё, я теперь обязан? У меня самого жрать почти нечего! Немцы всё, что могли, выгребли. А ты тут со своими ранеными, с котом…
Старушка, стоявшая рядом, хотела было что-то вставить, но дед зыркнул на неё так, что она только вздохнула и притихла.
— Дед, послушай, — я шагнул чуть ближе, но тут же замер, чтобы не спугнуть. — Мы не просто просить пришли. Мы помогать будем. Я воду натаскаю, дров нарублю, крышу подлатаю, если надо… Хоть что-то сделать, чтобы не даром хлеб есть. У нас краском там, в лесу… он еле дышит. Ему тепло нужно, хоть кружку бульона…
— И я дров нарублю! — вдруг встрял Сидоров, будто сам себе удивляясь. — И воды… сколько надо.
Тимоха прищурился, перевёл взгляд с меня на Гену, потом снова на меня. Долго молчал…
— А если завтра опять фрицы приедут? — наконец глухо спросил он. — А у меня тут солдаты… Думаешь, они разбираться будут, кто раненый, кто дрова колол?
Я на секунду замешкался, подбирая слова. Не хотелось врать, но и правду выкладывать всю тоже нельзя.
— Если заедут — мы не будем маячить, — сказал я. — В сарае тихо посидим, никому не помешаем. А если что — сразу уйдём. Не станем тебя подводить.
Дед хмыкнул, потёр ладонью щетину, снова посмотрел на ружьё, потом тяжело вздохнул.
— Подумаю, — буркнул он, опуская ствол уже окончательно. — Заходите, решим, что делать будем.
— Спасибо, дед, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч будто камень свалился. — Всё сделаем. Слово даю.
— Ну, слово… — проворчал Тимоха, но в голосе уже не было прежней злости. — Сначала вон ту поленницу до сарая перетаскай, — кивнул он в сторону горки полусырых чурок. — Да аккуратно, не вали как попало. А ты, ефрейтор, за водой сходи. Ведро там, у колодца.
Когда мы выполнили первую часть сделки, нам позволили войти в дом. И когда мы мы прошли в сени… почуяли запах сушёных трав, дёгтя и хлеба… у меня аж в глазах потемнело от голода.
В доме был ещё один человек — девушка. Лет семнадцати, стройная, с тёмными косами, уложенными вокруг головы. Лицо бледное, губы поджаты, но взгляд не испуганный, а какой-то замороженный.
— Это Ганна, — буркнул Тимоха. — Племянница моя. Мать её… убило вчера на станции…
— А отец?
— Да чёрт его знает… на службе он, — горделиво ответил старик, а затем более грустно добавил: — Не знаем, жив ли.
Ганна молча кивнула нам, решив, что здороваться не надо, а затем повернулся к старику:
— Дед, компот нести?
— Неси, неси, — старик сел за стол и указал нам на лавку. — Вы тоже садитесь.
Сесть в тепле… на лавку… было чем-то божественным! Ноги гудели, напряжение в теле было просто чертовски неприятным…
Вскоре Ганна поставила на стол крынку с чем-то мутным и кувшин с водой. Постояла, изучая меня взглядом, а затем села у печки. Через мгновение обратилась ко мне:
— Ты из города?
— Да, — кивнул я.
— Там плохо?
— Там ад, — честно ответил я.
Она кивнула, принимая это.
— Дед, — я повернулся к старику. — Мы выполнили условия сделки… разрешишь переночевать в сарае?
— Я подумаю, — только было сказал он, как я продолжил:
— Пойми, времени у нас нет… я говорил, у нас краском раненый. Ему бы в тепле переночевать, иначе не выживет!
Тот не сразу ответил. Думал о чём-то своем… а затем выпалил на одном дыхании:
— Если фрицы нагрянут, нас всех расстреляют!
— Я понимаю, мы спрячемся, шуметь не будем! А утром чуть свет уйдём.
— Куда⁈
— На юг, в Жабровский лес.
Старика удовлетворило услышанное, он вяло улыбнулся и кивнул.
— Наши там… держатся. Только как вы через болота пойдёте?
— Разберёмся. Нам главное — в тепле переночевать!
Старик вздохнул и посмотрел на старуху, та в свою очередь пожала плечами: мол, тебе решать, ты хозяин.
— В сарай можно, — вдруг подала голос Ганна. Все посмотрели на неё. — Там погреб есть под досками. Если кто нагрянет — нырнёте в погреб, сверху сеном закидаете. Не найдут.
Тимоха хмыкнул.
— Ишь ты… Сообразительная. Ладно. Пущу я вас. И еды дам, но немного! Хлебу, картошку варёную, сала малость.
Я почувствовал, как горло сжало спазмом.
Твою мать… еда…
— Спасибо, — прохрипел я. — Спасибо, дед, Ганна.
Ганна не ответила, только чуть заметно кивнула.
Через полчаса мы с Сидоровым шли обратно. Я нёс очень важный груз… узелок с едой! Хлеб, обёрнутый чистой тряпицей, горшок с остывшей варёной картошкой, кусок сала, луковица и соль в берестяной коробочке. А Гена нёс кувшин с водой.
Спуск по склону в овраг давался тяжело. Ноги просто не хотели слушаться после пройденного пути. Но узел с едой и берданку я держал крепко. Сидоров пыхтел сзади, матерился сквозь зубы, но тоже не расслаблялся.
Когда мы выползли в овраг, нас встретил Петя с глазами, полными испуга, и тут же сиганул вниз — докладывать о гостях. Они не знали, кто пришёл.
Даша сидела над Колей, который просто лежал, закатив глаза. Он дышал очень тяжело, с присвистом.
Я положил узел на землю. Сидоров сделал то же самое с кувшином. После я развернул тряпицу.
Увидев, что мы принесли, Петя аж глаза вытаращил, а вот Даша приложила руку ко рту, словно боялась выругаться. Даже Коля открыл глаза.
Все молчали. Никто не улыбался, не пытался что-то сказать. Как будто не верили в то, что видели.
В моменте я заметил, как Петя нервно сглотнул, как Даша убрала руку ото рта и начала медленно подниматься.
— Еда… — прошептала она, делая шаг вперёд. — У вас есть еда⁈ Откуда…
Ну, на этом, собственно говоря, и всё. Они как с цепи сорвались… Петя, даже не вставая, потянулся к еде, Коля вытянул руку, а Даша первым делом подошла к кувшину, отметив, что там вода. Даже Сидоров, стоящий рядом со мной, начал пригибаться, потянув руку к салу.
И если бы они сейчас вцепились в еду, то… рвали бы её на части, давились бы, цапались друг с другом за лишний кусок. Стайный инстинкт, мать его. Я такое уже видел.
Чтобы этого не допустить, я