Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Мы оглядывались, — твёрдо сказал я. — Исполком —

Поляков отмахнулся.

— Товарищ Попков прекрасный работник, но слишком уж погряз в текучке. День за днём пожары тушит — это тоже необходимо, конечно. Но порой за отдельными авралами уже не увидеть, что начинает меняться весь порядок управления городом. А вы, товарищи, вы, — перст его указал сперва на Шаркова, потом на меня, — вы уже перестали искать оборудование, специалистов, сырьё или даже топливо. Вы начали определять, что для города важнее. И система ваша работает, при этом непонятно даже, кто ею руководит!..

Я хотел возразить, но Поляков поднял ладонь.

— Не перебивайте. Я ведь не говорю, что вы сделали это нарочно, или, Боже упаси, со злым умыслом. Хуже — вы вообще не заметили, как это произошло. Посмотрите на армию. Война только началась, а государство сочло необходимым вернуть институт военных комиссаров. Почему? — да потому что нельзя оставлять принятие решений без партийного контроля. Потому что фронт должен жить единым замыслом, а не десятками самостоятельных. Потому что командир должен знать, что может командовать, принимать жёсткие, порой жестокие решения, и знать, что комиссар его поддержит и примет ответственность на себя.

Так вот, обком партии — это такой вот комиссар в Ленинграде. В прифронтовом городе. А у вас решения принимаются… не пойми кем.

Вот что тебя по-настоящему волнует, подумал я. Правильно Ленка сказала, умница — что в обкоме только сейчас поняли, что мы и впрямь без них обошлись.

— Да людьми же принимаются! — не выдержал я. — Грамотными, квалифицированными. Которые сутками с заводов не уходят!..

— Именно! — Поляков впервые повысил голос. — Людьми. Людьми, товарищ Шереметьев!.. Разными, пусть даже хорошими, умными, честными; но каждый отвечает только за свой участок работы. А за город весь — кто отвечать будет?

Он сделал ударение на последних словах.

— Понимаете, что это означает для меня? Не в смысле положения или должности, нет. Это означает, что, если завтра меня вызовут и спросят: «Константин Михайлович, а кто принимает решения по пищевой промышленности Ленинграда?» — а я не смогу честно ответить: «Отдел обкома партии».

И выходит, что сегодня дело получается у вас, завтра получится у кого-нибудь ещё. А послезавтра в городе окажется пять таких… кружков взаимного доверия. Каждый будет убеждён, что спасает Ленинград. Каждый будет принимать правильные, как ему кажется, решения. И очень скоро никто не сможет сказать, кто же всё-таки отвечает за весь город.

— А если единственный способ спасти город — действовать быстрее, чем успевает аппарат? — решительно спросил я. — Если мы видим, что надо сделать, но пробиваться к ответработнику обкома займёт невесть сколько времени?..

Поляков ответил не сразу; вздохнул, устало провёл ладонью по лицу.

— Вот с этим, товарищи, Василий Иванович, Александр Сергеевич… я и живу каждый день.

Он снял очки, медленно протёр их платком.

— Возьмём ваш дрожжевой завод… — он открыл папку, быстро перелистнул несколько страниц. — Нелепая история, правда? Вы чуть ли не в бочках дрожжи растить собрались, а тут целый завод простаивает. И вы, товарищи, уверены, что стоит только убедить нужного человека — и дело сдвинется?

— Именно так, — твёрдо сказал я. — Потому что есть завод с совершенно целым пока ещё оборудованием.

— Да, завод есть… — медленно проговорил Поляков. — Да только… Впрочем, приведу вам такой пример — для обороны города нужно срочно изготовить какие-нибудь изделия, неважно какие. Вот есть завод — судостроительный — который это может сделать. Есть кадры, есть станки, даже нужная сталь имеется. Вот она, уже лежит на складе — да только фондирована она под совершенно другие задания. И трогать её по существующему порядку нельзя. Вопрос надо решать, но, казалось бы, что проще? Снимет трубку мой товарищ, Иванов Всеволод Николаевич, зав промышленно-транспортным отделом — и дело в шляпе? Или, если не он, то первый секретарь обкома, Андрей Александрович Жданов? Или, если уж и не он, то нарком судостроительной промышленности, товарищ Носенко?..

Нет, Василий Иванович, нет, Александр Сергеевич. Не смогут они — потому что, как только речь заходит об изменении государственного плана, полномочия заканчиваются у всех и решение такое сегодня может принять только Государственный Комитет Обороны. И если потребуется изменить уже утверждённое распределение оборудования, материалов или судьбу целого предприятия — решение придёт за подписью товарища Сталина.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

— Теперь понимаете, почему я не обещал вам вернуть дрожжевой завод? Не потому, что не хочу, и не потому, что считаю вас неправыми. А потому, что обещать то, что не вправе решить — значит обманывать.

Мы все вновь замолчали.

Наконец Поляков вздохнул и придвинул к себе телефон.

— Значит, так. То, что можете сделать своими силами, — продолжайте делать. Останавливать вас я не стану.

Мы с Шарковым невольно переглянулись.

— Но будете теперь раз в три дня докладывать мне лично. Бумаги слать не надо, позвоните референту. Все вопросы, выходящие за пределы одного предприятия, проходят через отдел. Не потому, что я собираюсь учить вас дрожжи выращивать. А потому, что кто-то обязан отвечать за всю обстановку, за всё дело в целом.

Он снял трубку внутреннего телефона

— Соедините меня с товарищем Клеменчуком. Алексей Петрович? Да, Поляков беспокоит. Думаю, мы с вами несколько недооценили масштаб дрожжевого вопроса… Да. Именно товарищей Шереметьева и Шаркова. И именно вопроса. Да, предложения уже набрасываю. Что? Доложить вкратце? Хорошо, Алексей Петрович. Коллектив товарищей Шаркова и Шереметьева мы берём под плотный партийный контроль, дело стоящее. А дрожжевой завод — да-да, я докладывал — дрожжевой завод мы своими силами не вернём. Да, смысл имеет. Да, я уверен, товарищ заведующий отделом, — последняя фраза прозвучала очень строго и официально. — Да, я предлагаю готовить выход наверх, обращение в ГКО за подписью Андрея Александровича.

Он выслушал ответ, кивнул машинально.

— Да, всё верно. Понял, Алексей Петрович. Да, докладывать стану лично. Да, всего хорошего.

Поляков положил трубку на рычаг, взглянул на нас с Шарковым.

— А вот это, товарищи, и есть действительно партийная работа. Что ж, вопросы все улажены? Или ещё остались?

Шарков начал подниматься,