Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Разочарование наступило быстро — программа оказалась именно такой, какой и должна была быть. Общая химия, органическая и неорганическая, математика, технологии химического производства, немного физики, немного микробиологии;

Дрожжи упоминались лишь вскользь — хлебопечение, спиртовое брожение, санитарные требования. Никакого выращивания на гидролизатах, никаких непрерывных процессов, никаких разговоров о промышленных культурах торулы. Даже преподаватель микробиологии, пожилой доцент с усталыми глазами, честно признался:

— Да что вы… На это часов просто нет. Основы даём, чтобы выпускник понимал, чем бактерии от дрожжей отличаются, а дальше уже институт, для тех, кто бы поступил.

Клим задавал вопросы ещё почти час; попросил показать лабораторию, заглянул в учебные журналы, перелистал конспекты лекций.

Нет, ничего похожего. Шереметьев здесь действительно учился, и учился хорошо.

Но ничему такому, что объясняло бы происходящее, его здесь научить не могли.

Зато о самом Александре говорили охотно.

— Голова светлая, — сказал один из преподавателей. — Схватывал быстро.

— Очень добросовестный, — подтвердил другой. — Если чего не понимал — сидел, пока не поймёт.

— Скромный он был, — добавил третий. — Никогда не лез вперёд.

Все характеристики целиком и полностью совпадали с тем, что Клим уже читал в личном деле — способный, старательный, перспективный. Но — обычный парень. Таких же, как он, способных и старательных, на курсе было немало.

И Клим не нашёл ничего, которое хотя бы отдалённо объясняло бы зрелость его сегодняшних решений.

Перед уходом Клим, сам не понимая зачем, задал ещё один вопрос.

— А песню про фрегат никто у вас не поёт?

Преподаватели переглянулись.

— Про какой ещё фрегат?

— Да вот про такой, который «давно уже на рейде»… — он продекламировал первые строки.

Один из мастеров пожал плечами.

— В первый раз слышу.

Другой усмехнулся:

— У нас больше «Три танкиста» распевают. Или «Катюшу». А про фрегат… нет. Не слыхали.

Клим поблагодарил и вышел, но уже на лестнице остановился — странно, очень странно, ведь Шереметьев тогда ответил сразу.

«От ребят слышал».

Значит, либо соврал, либо слышал не здесь.

Но зачем было говорить неправду о такой мелочи? Большая ложь обычно прикрывала большие секреты, мелкая же зачастую выдавала человека гораздо вернее.

Он ещё раз мысленно восстановил тот разговор — нет, Шереметьев тогда не замялся, не заколебался, не подбирал слова, ответил спокойно, словно и впрямь вспоминал.

«От ребят слышал»… От каких именно ребят? Не из техникума, в этом он уже не сомневался. Либо песню принёс кто-то со стороны, либо…

Либо написал её сам, а прикрылся другим именем. Тем более, что Кира говорит — и впрямь похоже на этого Когана. Жене в этом Клим доверял, Кира хорошо играла на гитаре, на фортепьяно и пела, знала и песни, и стихи.

В записной книжке появилась ещё одна короткая строка — «проверить происхождение песни». Не потому, что была важна сама по себе, а потому, что она не укладывалась.

В общем, теперь Клим был уверен — в техникуме Шереметьев получил нормальное, добротное образование; но именно среднее техническое, а не высшее.

Но не получил, и не мог получить, того опыта, который теперь проступал в каждом его слове и поступке.

Оставалось искать дальше. В институте, среди людей, знавших его уже не как студента, а как человека. Именно поэтому следующим человеком в его списке значилась секретарь комитета комсомола Елена Крылова.

Клим отложил карандаш и недовольно поморщился — этого он не любил, очень не любил.

За долгие годы службы он привык расспрашивать людей о работе, деньгах, знакомых, поездках, письмах, встречах. Всё это относилось к делу.

Но когда приходилось лезть в чужую личную жизнь, всегда чувствовал себя неловко.

Не потому, что стеснялся — если расследование требует, стесняться нечего — но потому, что считал это последним средством. Хороший следователь, считал он, раскроет дело и так. А вот если уж приходится выяснять, кто кого любил, кто кому изменял, кто кому улыбался и почему одна девушка с другой здороваться перестала, значит, все остальные средства уже исчерпаны.

Клим всегда старался до такого не доводить, наверное, ещё и потому, что сам был устроен просто.

В молодости, конечно, всё было как у людей — на танцы ходил, девушек домой провожал, целовался, бывало. Другое тоже случалось — все мы люди, ничто человеческое нам не чуждо; но и отказов хватало. Переживал, бывало, потом в себя приходил, снова знакомился.

А потом пятнадцать лет назад встретил Киру — и внутри словно щёлкнуло что-то. Остальные женщины перестали существовать, не потому, что стали хуже, просто место рядом с ним оказалось занято раз и навсегда.

С тех пор он так и не научился понимать людей, у которых всё происходило иначе, и, честно говоря, не стремился — это была их жизнь, не его.

И потому в чужие отношения он предпочитал не заглядывать, если только без этого нельзя было докопаться до истины.

И вот как раз именно сейчас было нельзя — потому что человек раскрывается не только в работе, иногда гораздо больше о нём говорит то, как он ведёт себя с женщиной, которую любит.

Или… которую не любит.

Клим вздохнул, вышел из кабинета (не забыв запереть дверь) и отправился разыскивать товарища Крылову.

Дойдя до крошечного кабинетика, где помещался комитет комсомола, Клим осторожно постучал и из-за двери тотчас же донеслось:

— Войдите!

Лена Крылова сидела за столом, окружённая телефонами, какими-то списками, карточками и листами исписанной бумаги. Одной рукой она что-то быстро записывала, другой держала раскрытый справочник.

Увидев Петельникова, она сразу поднялась.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант.

— Здравствуйте, товарищ Крылова.

Он закрыл за собой дверь.

Лена внимательно посмотрела ему в лицо — и вдруг разом побледнела.

— Что случилось?

Клим даже не успел ответить, как у неё уже вырвалось:

— С Сашей?.. Что он натворил, Клим Андреевич⁈

Вопрос прозвучал так быстро, так испуганно, что Петельников невольно поднял брови, не в силах скрыть удивление.

Лена не боялась за себя, не спрашивала «что вообще случилось», даже не «чем могу помочь?», а сразу — «что он натворил⁈»

— Почему вы решили, что речь именно о Шереметьеве?

Лена растерянно моргнула и опустила глаза.

— А… разве нет?

— О нём. Но почему вы так уверенны, что это окажется именно он?

Она беспомощно развела руками.

— Потому что… вы же ко мне не просто так пришли. И… Последнее время вокруг него всё время что-нибудь происходит. В