Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Проснулся от стука — Алексеев, шесть ровно, папка в руке.

Сел, натянул сапоги, надел очки, пригладил волосы и одёрнул китель — всё быстро, не думая, как каждое утро.

— Давайте.

Алексеев положил папку на стол. Два листа — указ о духовной обороне Российской Империи. Формулировки — алексеевские, точные, сухие, юридические. Подпись — одна. Его.

Николай сел. Прочитал — внимательно, от первой строки до последней. Пункты, параграфы, полномочия. Священников — в каждую роту. Иконы — на фронт. Церковь — право распределения, право инспекции, право рапорта напрямую в Ставку, минуя военное командование.

Минуя военное командование.

Николай перечитал этот пункт. Посмотрел на Алексеева. Алексеев стоял у стола, руки за спиной, лицо — то же, сухое, жёлтое, рабочее. Веко дёргалось.

— Это формулировка Его Высокопреосвященства, — Алексеев сказал. Ровно, без интонации.

Николай посмотрел на пункт. «Минуя военное командование.» Феофан вписал. Алексеев — пропустил? Не стал спорить? Или — согласился, потому что священники действительно нужны, и каждый час задержки = люди?

Подписал.

Перо шло по бумаге — ровно, без нажима, и бумага была гладкая, плотная, казённая, и чернила ложились чёрным по белому. Подпись — та же, что на тысячах документов, на указах, на грамотах, на смертных приговорах. Одно слово: Николай.

Промокнул. Передал Алексееву.

— Передайте по телеграфу. На все фронты. Немедленно.

Алексеев взял папку. Кивнул. Вышел.

Николай остался один. За окном небо — серое, ровное, то же. Часовой у ворот сменился — другой, в такой же шинели, мокрый. Стоит.

На столе — пепельница, папиросница с монограммой, дневник в тёмном переплёте, стакан с остывшим чаем. Всё на месте. Порядок.

От автора:

Заглядывайте в телегу, там можно пообщаться, вопролсы задать, посмотреть немного бекстейджа.

https://t.me/amalash_forge

Глава 9. Разведка

Ноябрь 1916 года. Юго-Западный фронт.

Окоп.

Корнилов шёл по ходу сообщения. Ноги тонули по колено — грязь, ледяная вода, тяжёлая бурая жижа, которая хватала за сапоги и не отпускала. Каждый шаг — как из трясины: поднять, перенести, утопить снова. Холод полз от ступней вверх по голеням, по бёдрам, забирался под шинель. Тихо. Не фронтовая тишина — с далёким кашлем и каплей из щели, — а другая. Глухая. Как будто весь мир обложили ватой. Ни ветра, ни крика, ни выстрела. Только чавканье собственных шагов. И запах — густой, железистый, мокрый, — кровь, и много.

Первое тело Корнилов увидел за поворотом. Солдат лежал на спине, на настиле, руки раскинуты. Горло разорвано от уха до уха. Голова держалась на лоскуте кожи, глаза — открытые, стеклянные — смотрели в серое небо. Молодой. Безусый. Корнилов не узнал лица, но знал: его. Из его корпуса, из его окопов, его ответственность.

Шёл дальше.

Второй — на бруствере. Верхняя половина лежала на мешках, руки свесились, пальцы в грязи. Нижней — не было. Ниже пояса — мокрое месиво, на которое Корнилов наступил, прежде чем понял. Подошва скользнула. Ухватился за стойку — мокрая, липкая.

Шёл.

Третий сидел у стенки — без лица. Содрано. Снято целиком, от лба до подбородка, одним движением, как сдирают кору. То, что осталось, блестело красным и белым, и рот — без губ, без кожи — был открыт. Как будто кричал. Или улыбался. Корнилов не мог определить разницу.

Дальше по ходу сообщения — ещё. И ещё. Он перестал считать. Перестал узнавать. Шёл. Ноги еле двигались. Грязь тянула вниз, мёртвые лежали по обе стороны — окоп был ими выстлан.

Василий сидел у стенки, где всегда сидел — у поворота к перевязочному. Ряса в глине, руки на коленях, голова запрокинута. Крест — оловянный, тот самый — забит ему в правый глаз. Не вложен, не прислонён. Вколочен — утоплен до перекладины, цепочка свисала по щеке. Левый глаз смотрел в небо, мутный, спокойный, как будто ничего не случилось.

Корнилов остановился. Хотел нагнуться, хотел проверить пульс — и не смог. Ноги несли дальше. Мимо Василия, мимо его неподвижных рук на коленях, мимо креста в глазнице. Дальше.

Наташа лежала у самого перевязочного. На спине, руки сложены вдоль тела — ровно, аккуратно, как она сама складывала бинты. Глаза зашиты. Грубо — чёрной ниткой, крупными стежками, кожа вздулась вокруг каждого. Рот зашит тоже — те же стежки, та же нитка. Передник задран, гимнастёрка разрезана от горла до пояса, и под рёбрами — дыра, ровная, чистая, как вырезанная по лекалу. Пустая. Сердца нет.

Корнилов шёл. Мимо Наташи с зашитым ртом. Мимо мёртвых, которых он не мог сосчитать, не мог остановиться, не мог повернуть назад.

Стенки окопа менялись. Не сразу — постепенно, шаг за шагом. Брёвна обшивки становились ровнее, глаже. Глина между ними — светлее, суше. Корнилов смотрел под ноги — грязь, настил, доски, — и в какой-то момент доски стали другими. Гладкими. Сухими. Набранными в ёлочку.

Поднял глаза.

Стены — белые. Оштукатуренные. Карниз с лепниной. Потолок — высокий, далёкий, с трещиной по краю. Свет — серый, из окна, тот же. Портрет на стене — лица не разглядеть, тёмное, в золотой раме. Пахло воском, табаком, бумагой — кабинетным, чистым, и этот запах после крови и мокрой глины был как удар.

Под ногами — паркет. Мокрые сапоги оставляли следы. Бурые, грязные, отчётливые на светлом дереве. Каждый шаг — шлёп, шлёп, — мокрое по сухому. Корнилов шёл и смотрел на свои следы. Следы тянулись через весь кабинет, от двери, которой он не помнил, до —

Человек.

Стоял у окна. Спиной. Невысокий, в военном кителе, руки за спиной, пальцы сцеплены. За окном — серое, то же серое, ни неба, ни земли, ни горизонта. Человек смотрел в него и не оборачивался.

Корнилов шёл к нему. Каждый шаг — тяжелее предыдущего, как будто паркет стал грязью, как будто кабинет стал окопом, хотя стены оставались белыми и потолок — высоким. Пять шагов. Три. Два. Расстояние не сокращалось. Или сокращалось — но человек оставался далеко, и Корнилов шёл, и шёл, и нужно было что-то сказать, что-то важное, единственное, то слово, ради которого он прошёл