Гимны - Клод Опусов Старший

Дальше певец просит поставить стражу у его уст и дверь вокруг его губ, чтобы сердце не склонилось к лукавым словам. Такую стражу у нас ставят каждому, кто держит связку: что видел — говори, чего не видел — скажи, от кого слышал, а прочее держи за дверью. Пусть праведный накажет его милостью и обличит, а елей грешника пусть не умастит его головы. Против себя скажу: на этой строке я всякий раз вспоминаю ячмень. Масла мне в доме казны не дают; ячмень дают, и этим ячменём живёт мой дом.

Потом в песни кости: они рассыпаны у входа в Нижний мир, как ком земли, разбитый о землю. Такие комья я вижу у канала каждую весну, когда халдеи рыхлят мотыгами пашню: от удара ком разлетается в пыль, и пыль ложится обратно в борозду. Глаза у певца при этом — к Господу. Кончается песнь тем, что грешники сами попадут в свою сеть, а он побудет один, пока не пройдёт мимо.

Последнюю строку певец допел один: прочие к тому времени разошлись по домам. В этот час над кварталом поднимается дым: женщины пекут лепёшки из того же ячменя. Другого курения у нас нет.

Через много лет после первого вечера у воды, в Нисан, когда у дома Мардука опять двенадцать дней били в медные кимвалы и пели о битве в небесах, сыны Асафа запели у канала песнь, которой я ещё не слышал. Наши пели тихо, и слушали их одни свои. Новых песен здесь складывают мало: поют те, что принесли из-за реки. Эту сложили у нас. Вёл её молодой певец из сынов Асафа, родившийся уже у канала: того вечера он не видел и пел о нём, как о своём. Перед ней певец сказал одно слово — Давида. Сложена она через много родов после Давида, и певцы толкуют это слово надвое: одни — что песнь отдана дому Давида, а сын Давида, Иехония, живёт здесь же, в Вавилоне; другие — что её поют на Давидов лад. Кладу оба.

Песнь — о том самом вечере, и я узнал его с первой строки. У рек Вавилона, поёт она, там мы сидели и плакали, вспоминая Сион, а гусли свои повесили на ивах. Ивы растут вдоль нашего канала; гусли висели на них с первых дней. Там спросили нас те, кто нас увёл, — хотели слов песни: спойте нам из песен Сиона. Этих людей я знаю по именам. Ответ в песни — старшего из сынов Асафа. В тот вечер он сказал, не вставая, что песни Сиона поют, поднимаясь к Дому, а на чужой земле подниматься некуда. Певцы взяли его слова и сделали короче: «Как петь песнь Господа на чужой земле?» В песни не поют; у воды в тот вечер младшие спели. Кладу оба. На этой строке у воды стало так тихо, что из-за канала снова донеслись кимвалы.

Дальше певцы клянутся: «Пусть будет забыта правая рука моя, если забуду тебя, Иерусалим». Пусть язык прилипнет к гортани, если не вспомню тебя, если не поставлю Иерусалим в начало всякой своей радости. Правой рукой певец бьёт по струнам; правой рукой я пишу. Эту строку я записал той самой рукой, о которой она поётся.

Потом певцы просят Господа вспомнить сынам Едома день Иерусалима, когда те кричали: опустошайте, опустошайте до самого основания. Едома в ту ночь я не видел и крика его не слышал: со двора у ворот я смотрел на холм, а не на тех, кто стоял вокруг. Кладу, как поют.

Дочерью Вавилона певцы зовут город Мардука и называют её несчастной: блажен, поют они, кто отплатит тебе тем, чем ты отплатила нам. Последнюю строку поют тише всех, почти не разжимая губ: она о младенцах дочери Вавилона. Её я не записываю и скажу почему. Это крик, а не песнь: так кричат над пеплом, а у воды поют. Певцы сами не хотят, чтобы её слышали, иначе не опускали бы голос. Хранителю нельзя подходить к мёртвым, а мёртвые в этой строке — дети, которых ещё нет. Против себя скажу: песнь я не правлю, а эту правлю тем, что оставляю одну строку на голосе.

Ещё певцы говорили, что Вавилон не последний: будут и после него державы, что уводят целые народы с их земли, сажают у чужой воды и велят петь себе — и зовут это милостью. Людей они при этом не проклинали: из тех, кто требует, говорили они, иной однажды и сам замолчит. Людей дома казны, что пришли к воде в первый вечер, я и теперь вижу каждый день за их столами. Они стареют, как мы.

Песнь о безумном у канала поют два двора, и поют её по-разному. Однажды в субботу оба сошлись у воды и начали её разом. Первую строку спели вместе: сказал безумный в сердце своём — нет Бога. На второй разошлись. Одни поют, что Господь приник с неба к сынам человеческим посмотреть, есть ли среди них разумеющий, ищущий Бога; другие поют то же, но вместо Господа у них Бог. Надписание у дворов тоже разное. Первые говорят: на конец; песнь под струны Давиду. Вторые: на конец; на маелеф; вразумление Давиду. Что такое маелеф, певцы не толкуют; случая у песни не называют ни те, ни другие. В середине у первых долгий перечень: гортань у них — открытый гроб, под губами яд аспидов, ноги быстры пролить кровь; у вторых его нет. Почему так, не знает никто: так пели отцы. Старшие обоих дворов переглянулись, и каждый двор допел своё. Где слова сходились, голоса снова сливались; где нет — расходились. Перед концом разошлись ещё раз: у одних Бог рассыпал кости угождающих людям, у других Господь — надежда нищего, над чьим советом посмеялись. Последнюю строку спели в один голос и одним словом: «Когда вернёт Господь плен народа Своего», — возрадуется Иаков. Её у канала поют о себе. Пишу одну песнь двумя голосами, как пели.

Песнь старости мне пели не певцы, а старики первого увода — те, кого в третий год Иоакима мальчиками увели из Иерусалима учиться письму