Гимны - Клод Опусов Старший

и языку халдеев. Живут они при царском дворе, а к воде приходят по праздникам, в хороших одеждах, и садятся с краю. При дворе они читают и пишут для царя и говорят по-халдейски без запинки; у воды на наш язык переходят не сразу, будто вспоминают дорогу. Надписание старший сказал так: Давиду; сынов Ионадава и первых уведённых. Сыны Ионадава — дом того Ионадава, сына Рихава, которого Ииуй поднял к себе в колесницу; почему их имя стоит рядом с первыми уведёнными, старики не знают. Стал я для многих, как диво, поёт старший, — и при дворе на них когда-то смотрели как на диво: мальчики без порока, понятливые, из царского семени. Песнь просит не бросить певца во время старости, когда уходит сила: враги его говорят, что Бог его оставил, — гоните, хватайте, избавить некому. От чрева, поёт старший, он опирался на Бога, и с юности Бог — его надежда. Посередине строка, после которой старший всякий раз замолкает: не знал я письмён, а уста мои расскажут. Пел он её, глядя на свои пальцы; на среднем у него мозоль от палочки, которой вдавливают клинья. Письмо халдеев эти люди знают лучше меня, а наших знаков иные уже не помнят. Песнь у них в голосе. Кончается она тем, что Бог снова вывел певца из бездн земли и он будет петь Ему на кифаре, Святому Израилеву.

Молитву нищего пел старик из сынов Идифуна, беднее которого в квартале не было: своего дома у него не было, и жил он на кровле у чужих людей. Там он и пел, на закате, а я поднялся к нему с воском. С той кровли видно канал, ивы вдоль него и над крышами квартала — башню дома Мардука, ярус над ярусом. На краю кровли, пока он пел, сидели воробьи. Перед песнью он сказал её имя целиком: молитва нищего, когда он изнемог и изливает перед Господом свою мольбу. Случай назван в самом имени. Дни его, поёт он, ушли, как дым, кости обгорели, как головни, и он забывает есть свой хлеб; он — как пеликан в пустыне, как ночной ворон на развалинах, как воробей, одинокий на кровле. На этой строке он кивнул на край кровли, и воробьи поднялись все разом. Пепел он ест вместо хлеба и питьё мешает с плачем. Потом песнь поднимается: Ты встанешь и помилуешь Сион, потому что пора миловать его, срок пришёл. «Рабы Твои любят его камни» — и жалеют его пыль. Камни Сиона у канала помнят одни старики. Пыль его была у меня на сандалиях, пока колонну не провели через Евфрат.

Дальше старик поёт, что Господь склонился с высоты Своей посмотреть на землю — услышать стон закованных и развязать сыновей убитых. Сыновей убитых в квартале много; я из них. Небеса, поёт он, — дело Его рук; они погибнут, а Он останется; все они износятся, как одежда, и Он сменит их, как плащ, а Его годы не кончатся. Счёт шаров Нибиру, сказано в книгах Господина Командования, тоже конечен. Старик поёт о годах, которым счёта нет. Потом строка, которую он спел, глядя на мой воск: «Пусть запишут это для другого рода». Народ, который ещё будет создан, поёт он, восхвалит Господа. Для того я и пишу. Воск за мной в тот вечер держал мальчик из нашего дома, родившийся у канала.

В первый год Кира, царя персов, у ворот Иштар глашатаи прочли его слово: Господь, Бог неба, велел ему построить Себе дом в Иерусалиме, и кто из Его народа, пусть восходит. Мне было восемьдесят. Слушал я, держась за плечо молодого писца из нашего дома: стоять долго я уже не мог. Вскоре певцы сняли гусли с колышков, обернули их мешковиной и стали ждать каравана. Ушли почти все, кто пел мне на воск: сыны Асафа, сыны Корея, сыны Емана и Идифуна, кто мог дойти; самых старых сажали на ослов. Ушли с Иисусом, моим сыном. С ними ушли и лари с книгами Дома; связка в тот день лежала у меня дома, за кладкой. Наперсник вернули из казны среди сосудов, но не той строкой, по которой взяли: писец персов, сказал мне сын, не знал, что это, и записал его золотом, среди иных. У воды, перед дорогой, шнуры на сыне затягивал я. Об этом пусть пишет он.

Меня спросили о связке. Я сказал то, что говорил всякий раз: пока народ здесь, и связка здесь. Против себя скажу: далеко ходить я в тот год уже не мог, и ответ мой был правдой не только о связке.

Той осенью я, как всякую осень, поднялся на кровлю. Квартал стал тише: из дворов, где пели, ушли певцы. Внизу у воды никто не пел. Не считаю.

Песен возвращения на моём воске нет. Воска на берег я не взял, и руки у меня были заняты шнурами; у канала же таких песен не поют: их поют, поднимаясь. Ниже оставляю гладкое место, как оставляли его отцы, когда написать всё было нельзя.

Иоседек не дописал. Дописываю я, Ездра, писец, сын Сераии по связке, — при Доме, в Иерусалиме, после того, как освятили стену. Мальчиком я держал за ним воск у воды; в год Кира у ворот он держался за моё плечо. Гладкое место под его последней строкой я не тронул: оно его, не моё. Его табличек я не правлю и не перекладываю; где помню иначе, кладу оба у себя. Мои таблички — о песнях, которые пели, возвращаясь, и которые поют при втором Доме. Порядок и счёт песням — скажу в своём месте.

Первую песнь о возвращении я слышал сам, двадцати одного года, на берегу канала, за последними дворами нашего квартала. Утром я стоял в трёх шагах, пока старик затягивал шнуры на сыне; к полудню стоял рядом с ним. Караван тронулся. Сосуды ушли первыми, лари с книгами Дома — за ними, на шестах; за ларями шли сыны Корея, привратники, — те, кому у Дома стоять при дверях. Гусли их ехали на ослах, обёрнутые мешковиной. Когда последний двор остался позади, старший из них, не сбавляя шага, сказал то, что певцы говорят перед песнью, как имя: на конец; сынам Корея; песнь под струны. Струн у него в руках не было. Пели голосом, на ходу, и сквозь пение было слышно, как звенят колокольчики на подоле у Иисуса.

Пели они