Шестой разряд 2: 90-е - Андрей Вершинин

— Важно.

— Тогда имеет смысл говорить?

— Имеет смысл слушать, — сказал Краснов. — Говорить — потом, если будет что.

Власов кивнул.

— Виктор Семёнович. Можно личный вопрос?

— Давай.

— Вы не доверяете Ряжских. Понятно почему. Но если его инвестор окажется чистым и условия нормальными — вы сможете работать с ним?

Краснов думал.

— Смогу, — сказал он. — Если условия нормальные — это не вопрос симпатии. Это вопрос дела.

— Хорошо. — Власов встал. — Я буду считать варианты. Несколько сценариев финансирования — с инвестором и без. Чтобы вы видели, что теряем, если откажемся.

— Правильно. Делай.

Власов ушёл.

Краснов остался один. За окном темнело — ранняя весна, быстрые сумерки. Он думал о том, что следующие два года будут непростыми. Не потому что Ряжских — Ряжских он понимал. А потому что нужно было принять решение, которое меняло структуру завода, и принять его правильно. Не из страха, не из жадности, не из усталости — из понимания того, что нужно делу.

Пятнадцать лет назад он принял решение держать завод через путч. Десять — через бартер и задержки. Пять — через дефолт. Каждый раз было ощущение, что вот это — самое трудное. И каждый раз оказывалось, что следующее — другое.

Может быть, это и есть жизнь директора. Не одно большое решение, а череда следующих — каждое важное, каждое новое.

Он взял листок, написал наверху: «Условия для инвестора». Начал писать.

Работа не кончалась. Это было хорошо.

Переговоры с итальянцами начались в феврале.

Не первые переговоры — с итальянцами разговаривали ещё в девяностом, и в девяносто четвёртом, и каждый раз что-то не складывалось: то деньги, то политика, то партнёр менял приоритеты. Теперь — другое время и другой партнёр. Небольшая инжиниринговая группа из Турина, специализировалась на кузовных платформах для среднего сегмента. Не Фиат — партнёры Фиата, выросшие рядом, умеющие работать в условиях ограниченного бюджета. Это было важно.

Краснов летел в Турин в конце февраля — один, без свиты, с папкой технических требований, которую готовил три месяца вместе с Климовым. Папка весила, в переносном смысле, много: там были требования к геометрии кузова, к весовым характеристикам, к совместимости с существующими узлами, к технологичности сборки. Это был не запрос — это было техническое задание, от которого он не собирался отступать.

Итальянцы встретили его в небольшом офисе на окраине Турина — три человека, все инженеры, никаких пиджаков. Говорили по-английски, иногда переходили на итальянский между собой и спохватывались. Краснов понимал примерно треть — итальянский он не учил — но по интонациям и жестам улавливал больше.

Главный — Карло Маринелли, лет пятидесяти, с сединой и руками человека, который не только рисовал чертежи, но и держал в руках реальный металл, — читал требования молча. Долго. Остальные два ждали.

Потом Маринелли поднял голову.

— Вы хотите российскую платформу, — сказал он по-английски. — Не нашу платформу под Россию. Российскую.

— Да, — сказал Краснов.

— Разница большая.

— Я знаю разницу.

Маринелли смотрел на него.

— Геометрия дорог, — сказал он. — Клиренс. Температурный диапазон. Коррозионная стойкость. Простота обслуживания в условиях, когда дилерской инфраструктуры нет. — Он перечислял не с листа — наизусть, как перечисляют то, что уже думал. — Вы не можете взять европейскую платформу и поставить её в России. Она не переживёт дорог.

— Я знаю, — сказал Краснов. — Поэтому я здесь.

Маринелли помолчал. Потом что-то сказал коллегам по-итальянски. Один из них засмеялся — не обидно, скорее с облегчением, как смеются, когда клиент оказывается умнее, чем ожидали.

— Хорошо, — сказал Маринелли. — Давайте работать.

Они проговорили два дня. Краснов вернулся с предварительным соглашением и списком вопросов, на которые нужно было ответить в Тольятти, прежде чем двигаться дальше. Соглашение было не обязывающим — рамочным, как договорённость о намерениях. Но это был первый раз за несколько лет, когда разговор с иностранным партнёром шёл по делу, а не вокруг да около.

Немцы пришли в апреле.

Не те немцы, что раньше, — не Porsche Engineering, не Stuttgart Consulting. Другие — небольшая группа из Штутгарта, специализировалась на силовых агрегатах. Хаус упомянул их год назад в письме — мельком, в контексте другого, — и Краснов запомнил название.

Он написал им сам. Через два месяца они ответили. Ещё через три — приехали.

Группа была небольшой: главный инженер и двое специалистов. Главный инженер — пожилой, лет шестидесяти пяти, говорил по-русски с сильным акцентом, но говорил — учил когда-то, в советские времена, по техническим текстам. Это оказалось неожиданно удобным.

Они ходили по заводу вдвоём с Красновым — как Краснов ходил когда-то с Хаусом, только теперь он был принимающей стороной. Немец смотрел на двигательный участок долго, молчал, потом спросил что-то технически конкретное. Краснов ответил. Немец кивнул, записал.

Вечером сидели в переговорной. Немец разложил листы — характеристики агрегата, который они предлагали. Не готовый двигатель — концепцию, которую предстояло адаптировать под требования завода.

— Вот что нас беспокоит, — сказал он, указывая карандашом. — Ваши мощности. Термообработка — у вас старое оборудование. Для этого блока нужна точность, которую ваша термичка сейчас не даст.

— Мы это знаем, — сказал Краснов.

— Вы готовы менять?

— Готовы. Это часть программы.

— Тогда разговор есть.

Немец убрал листы, закрыл папку. Посмотрел на Краснова.

— Вы знаете Хауса? — спросил он.

— Знаю.

— Он писал о вас. — Немец говорил прямо, без предисловий. — Сказал: если встретите директора ВАЗа — послушайте внимательно. Это редкий человек.

Краснов молчал секунду.

— Он так сказал?

— Такими словами. Хаус не расточает слов. — Немец чуть улыбнулся. — Я проверил. Приехал посмотреть. — Пауза. — Он прав.

Краснов кивнул. Принял это без лишних слов.

Переговоры с немцами заняли ещё три месяца — технические, подробные, с чертежами и расчётами. К июню был готов протокол о сотрудничестве. Маринелли из Турина к тому времени уже прислал первый эскиз кузовной платформы — сырой, но с правильными идеями. Краснов передал его немцам, немцы передали итальянцам свои комментарии по силовому агрегату. Цикл начинал работать.