Реконкиста - Иван Алексин

«А ведь она ещё молода», — неожиданно понял я. — «Сколько сейчас королеве? Тридцать два? Всего на год старше меня. А выпало за эти годы столько, сколько иному и за сто лет не прожить».

— А когда победим, мы пойдём в Богемию?

Я, не допив, со стуком поставил кубок на стол. Ну, вот. Всё очарование пропало. И ведь сама прекрасно понимает, что я ради её мужа с сыном в этакую даль со всей своей армией не попрусь. Для этого полным идиотом нужно быть. Но ведь спрашивает же! И при этом явно на что-то надеется. Вот какая мольба в глазах появилась.

— Нет, в Богемию мы не пойдём. И я тебе этого не обещал, Катя, — не дал я ей возразить. — Я обещал лишь, что попробую вызволить Густава и твоих сыновей из плена и попробую сохранить на его голове корону. Пойми. Богемия слишком далеко. Даже если я и прорвусь туда через коронные польские земли, бросив здесь всё на произвол судьбы (а недобитый Жолкевский в этом случае довольно быстро соберёт новую армию. В этом сомневаться не приходится), то окажусь со своим войском отрезанным в чужой, враждебной мне стране и увязну под Карлштейном не в силах быстро взять эту крепость. А ведь и чехи спокойно на появление моего войска смотреть не будут, и к осени в Богемии сразу две императорские армии появятся. Ты хочешь, чтобы я начал войну ещё и с Фердинандом?

— Но что же делать? — на глазах у королевы навернулись слёзы. — Коленька…

— Всё с Колей будет хорошо, — успокоил я королеву. — Его смерть Фридриху Пфальцскому кроме славы убийцы детей ничего не даст. Зачем? А я попробую договорится с императором. Осенью он прогонит курфюрста из Праги и вернёт Богемию под свой контроль. Ему держать в плену польского короля-католика с сыном нет никакого смысла. Особенно, если я намекну, что это может привести к войне с Русским царством. У Фердинанда и без того много врагов, что бы на ровном месте наживать себе ещё одного. Разве что…

— Что⁈

— Император может потребовать отречения Густава от польской короны. После Богемии, он собирается начать войну в Германии и иметь у себя за спиной непредсказуемого, способного на неожиданные поступки правителя, уже пытавшегося одеть на себя корону Богемии… — я сделал паузу, выразительно покачав головой. — Зачем Фердинанду этакая зубная боль?

— Значит, я скоро перестану быть королевой? — грустно улыбнулась Екатерина.

— Если Густав умрёт, то да, — хмыкнул я, вновь потянувшись к кубку. — Польский престол не передаётся по наследству, и шляхта на сейме, как я уже говорил, не выберет королём ни одного из твоих сыновей. Но если Густав доживёт до прихода в Богемию австрийцев, то могут быть варианты. Густав должен отречься в пользу своего младшего сына, Карла, а тебя назначить его регентом.

— Но это незаконно! — ужаснулась Екатерина. — И приведёт к рокошу.

— А Жолкевский чем сейчас занимается? — хмыкнул я в ответ. — Шляхта уже подняла рокош против короля. Отречение Густава в пользу сына ничего уже в этом не изменит. Мы либо победим, либо нет.

— Ты готов помочь Коле надеть польскую корону?

Ага., как же. Прежде всего, я готов помочь самому себе. Всё равно, даже в случае полного успеха затеянной мною кампании, полностью Речь Посполитую включить в состав Русского царства не удастся. Да и нет у меня такого желания. Зачем мне этот вечный гемморой на мою больную голову? Иное дело оттяпать восточные воеводства и большую часть Прибалтики, а во главе оставшихся территорий посадить послушного себе правителя. Сначала это будет Екатерина со стоящим за её спиной моим ставленником, затем воспитанный нужным образом её сын, Карл.

И всем хорошо. Екатерине вместе с сыновьями почёт и богатство (Ивана, её старшего сына, я всё же намерен сделать наместником вассального московскому царству Задвинского герцогства), мне незримый контроль над западным соседом и возможный противовес против Османской и Германской империй и Шведского королевства, Густаву, если выживет, почётный пенсион где-нибудь в Твери. Хотя нет, под Тверью у меня кирпичные заводы стоят. Жалко. Я уж лучше его в где-нибудь в Муроме поселю.

— Готов. И для начала мы разгромим участников рокоша и двинемся на Запад, Ивана из шведского плена выручать.

* * *

— Может хоть разок пальнём, для острастки, а, Дмитрий Михайлович? — Тараско Малой закрутился на месте, горяча коня. — Мочи нет на эти гнусные рожи смотреть! Заодно и пушки в деле проверим. Зря, что ли, по этакой дороге их волочём?

— Ты за своими кирасирами следи, а пушки не тронь! — тут же окрысился на генерала Гаврила Мизинец. — Ишь, проверять он удумал. Из этих пушек сам государь стрелял да нахваливал. И пушкари у меня своё дело знают. Если будет приказ, мы стены у этого городишки быстро порушим. А нет, дальше поволочём. Для баловства вот из своих пистолей пали.

Князь Пожарский досадливо поморщился. Перепалки между Малым и Мизинцев стали повторятся с завидной регулярностью. Да и Степан Пудовка то и дело в эту грызню влезал. Устали генералы. Как-никак десятый день по раскисшей дороги тащатся, а до Ревеля только половину пути прошли. И угораздило же летом этим дождям зарядить. Дороги развезло и что ни день очередной дождь чутка влаги в раскисшую грязь обязательно добавит.

— Ничего мы здесь рушить не будем, — пресёк спор фельдмаршал. — Забыли, что Фёдор Борисович приказал? Ревель — наша цель. Покуда не возьмём на другие мелкие города и крепости не отвлекаемся. Туда и адмирал Литвинов со своей эскадрой приплыть должен.

— Везенберг — крепость немаленькая, — заметил Ефим, с прищуром разглядывая высокие стены.

— Где он, тот Литвинов? — поморщился Пудовка. — Может вместе с кораблями на дне морском лежит. Гадай теперь.

— Тогда блокаде Ревеля с моря конец, — хмыкнул скептически Мизинец. — Те галеры да фрегаты, что с Нарвы в море ушли, со шведским флотом не справятся.

— Да типун вам на языки, генералы! — озверел Пожарский. — Ещё неведомо ничего, а вы словно вороньё каркаете! Вот доберёмся до Ревеля там и посмотрим, как дело обернётся. — Ефим, — отвернулся фельдмаршал от стен Везенберга. — Выдели полтысячи всадников из тех, что для тебя государь перед походом