Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

Следующий адрес. Университетский проспект.

Аспирантка Вера. Здесь атмосфера была другой. Прокуренная комната в общежитии, плакаты с рок-группами на стенах, запах дешевого кофе и дорогих духов «Climat» (откуда у аспирантки?).

Вера встретила меня в халатике, с сигаретой в тонких пальцах. На новость об исчезновении научного руководителя отреагировала с циничным равнодушием.

— Илья Исаакович? Сбежал? — она выпустила струйку дыма в потолок. — Давно пора. Он же чокнутый.

— В каком смысле?

— В прямом. Он женат на своей математике. Для него люди — это функции. Если они полезны — он их интегрирует, если нет — выносит за скобки. Я его неделю не видела. Мы с ним… разошлись во взглядах на мою диссертацию.

Она лгала насчет равнодушия — глаза ее бегали, — но насчет местонахождения говорила правду. Нудельмана здесь не было. Для него она была пройденным этапом.

Третий адрес. Академические дачи в Мозжинке. Аркадий Семенович, старый профессор, научный наставник Нудельмана. Я нашел его в саду, закутанного в плед, сидящего перед шахматной доской. Он играл сам с собой.

— Илюша… — прошамкал старик, передвигая белого коня. — Да, звонил. Вчера. Или позавчера? Время так быстро летит…

— Что он говорил? — я наклонился к нему, чувствуя запах старости и валокордина.

— Спрашивал про теорему Гёделя о неполноте. Говорил, что нашел противоречие в системе. Странный был. Голос дрожал. Я ему говорю: «Илья, математика не терпит суеты». А он: «Аркадий Семенович, иногда, чтобы решить задачу, нужно выйти за пределы системы». И повесил трубку.

— Откуда он звонил?

— Откуда? Из автомата, наверное. Был шум улицы.

Тупик. Я вышел за калитку дачи, сел в машину и глухо захлопнул дверь, отрезая шум ветра.

Водитель выжидательно покосился на меня в зеркало.

— На Лубянку?

— Нет, — я посмотрел на часы. Половина третьего. Время утекало как песок. — На улицу Вавилова. Вычислительный Центр Академии Наук.

Если Нудельман не у людей, значит, он у машин. Это была его единственная настоящая страсть.

Здание ВЦ АН СССР. В разгар рабочего дня коридоры были пустынны — все научные сотрудники сидели по лабораториям. Но тишина эта была обманчивой. Здание гудело. Глухо, утробно вибрировали системы охлаждения гигантских ЭВМ БЭСМ-6, спрятанных в машинных залах.

На проходной сонный вахтер долго изучал мое удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом, потом неохотно выдал ключ от 304-го кабинета.

Я поднялся на третий этаж. Длинный коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, был пуст. Лампы дневного света мигали, создавая эффект стробоскопа.

Кабинет 304. Я повернул ключ. Замок щелкнул мягко, смазанно. Дверь открылась.

Я прошел в центр помещения. Ощущение присутствия хозяина было физическим. Казалось, он вышел минуту назад. На спинке стула висел забытый серый пиджак. В пепельнице дымился окурок (нет, показалось — просто запах был въевшимся).

Начал осмотр. Быстро, профессионально, не тратя времени на сантименты. Ящики стола. Черновики, отчеты, графики загрузки процессора. Ничего личного.

Мусорная корзина. Я перевернул ее на пол. Обрывки бумаги, скомканные салфетки, пустые пачки из-под сигарет. Я разгладил один из комков. Обрывок формулы. И слово, написанное жирно, с нажимом: «Ошибка!». И три восклицательных знака.

Я вернулся к столу. Мой взгляд скользнул по клавиатуре терминала.

Под ней, уголком наружу, белел край конверта. Вытянул его. Обычный почтовый конверт, без марок. На лицевой стороне, знакомым бисерным почерком, было выведено:

«Виктору Сергеевичу».

Внутри всё подобралось. Охотничий инстинкт сделал стойку.

Он знал. Он знал, что я приду. Он оставил это послание именно мне.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал тетрадный лист в клетку, исписанный убористым, скачущим почерком. Местами чернила были размазаны, словно рука писавшего дрожала или потела.

'Виктор Сергеевич!

Простите меня. Я знаю, как это выглядит.

Дезертирство. Предательство. Трусость. Называйте как хотите. Но я не могу лететь. Я физически не могу сесть в этот самолет и отправиться на закрытый объект.

Вы считаете меня сумасшедшим? Возможно. Но именно сумасшедшие видят то, что скрыто от нормальных людей.

Я не просто испугался полиграфа. Я испугался того, что я увидел в коде. Точнее, того, чего я там НЕ увидел, но что должно было быть.

Присмотритесь к Волкову. Умоляю вас, включите свою интуицию. Он не тот, за кого себя выдает. Он приведет нас к непоправимым последствиям.

Я не герой. Я математик. Я не хочу быть рядом с этой трагедией.

Поэтому я исчезаю. Не ищите меня. Это невозможно. Я умею решать задачи топологии, я найду нору, в которую не заглянет даже КГБ. Я уезжаю. Там нет реакторов и нет интриг спецслужб. Я буду доказывать теоремы. Я хочу заниматься чистой наукой, а не участвовать в вашей Холодной войне.

Остановите Волкова. Пока не поздно.

И простите меня.

И. Н.'

Я опустил письмо.

В кабинете стояла звенящая тишина. Всё сходилось. Детали мозаики идеально легли на свои места.

Моя интуиция не подвела меня. Волков. Этот лощеный пижон, у которого полиграф скакал на вопросах о Западе.

Нудельман не предатель. Он — жертва. Он свидетель, который испугался собственной тени и масштаба заговора. Он увидел диверсию, запаниковал и сбежал, чтобы не стать соучастником.

Его письмо — это не алиби. Это донос. Крик о помощи.

Я почувствовал странное, горькое облегчение. Враг определен. И враг не этот несчастный ученый, который сейчас трясется в электричке по дороге в какую-нибудь Тьмутаракань. Враг летит в спецборте, курит «Мальборо» и улыбается Серову.

«Волков», — подумал я, сжимая письмо в кулак.

Я хотел уже выйти из кабинета, но мой взгляд зацепился за одну деталь.

Стена слева от стола. Там висела большая грифельная доска. Черная, покрытая серым налетом меловой пыли. Она была чисто вымыта. Влажная тряпка оставила на ней характерные разводы.

Но память — штука коварная. Она вдруг выбросила на поверхность кадр из прошлого. Нудельман стоял у этой доски. Он писал что-то быстро, яростно. Формулы, стрелки, фамилии. Увидев меня, он дернулся, закрыл доску спиной. А потом все быстро стер.

Я подошел к доске вплотную. Под определенным углом, в косых лучах низкого послеобеденного солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, на черной поверхности проступали призраки букв. Мел не исчезает бесследно. Он въедается в микротрещины.

Прищурился. Что там было? Схема? Список?

Различались фрагменты: «…группа…», «…внедр…», и что-то похожее на «…Лан…». А ниже — цифры. Или даты?

Внезапно уверенность в том, что все просто, пошатнулась. Если он сбежал в глушь доказывать теорему Ферма,