Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

— Машина вернулась пустой, — доложил сопровождающий лейтенант, боясь поднять глаза. — В квартире на Ленинском только мать. Сказала, что он ушел еще в половине пятого пешком к Вычислительному центру. Якобы там его должна была забрать служебная машина до аэропорта.

Повисла пауза. В терминологии Комитета это называлось сухо: «Утеря секретоносителя первой категории». На практике это означало катастрофу. Человек, знающий слишком много, исчез за час до вылета.

— Сбежал? — Серов повернулся ко мне. В его глазах читался ужас. — Витя, если он ушел в посольство… Или если его перехватили… Нас расстреляют еще до обеда.

— Он не шпион, Юрий Петрович, — ответил я, стараясь сохранять голос ровным, хотя внутри все оборвалось. — Я видел его на полиграфе. Там не было измены. Там была паника.

— Паника? — фыркнул Волков, выпуская струю дыма. — Гении — народ капризный. Может, Илья Исаакович просто испугался летать? Или решил, что уравнение не сходится, и ушел в запой?

Я прожег его взглядом. Волков осекся и отвернулся.

К нам подошел командир экипажа.

— Товарищ подполковник, «окно» закрывается через десять минут. Диспетчер не будет держать полосу. Либо летим, либо отмена.

Серов посмотрел на меня. На его лице была написана мука выбора. Отменить вылет — значит сорвать график.

Решение пришло мгновенно. Холодный тактический расчет.

— Вы летите, — сказал я.

— Что? — Серов замер.

— Вы летите с базовой группой, Юрий Петрович. Начинайте развертывание без меня.

— А ты?

— Я остаюсь.

Я посмотрел в сторону Москвы, скрытой туманом.

— Я знаю, где его искать. Это не предательство, это срыв. У него тот самый «интеграл по контуру» в голове замкнуло. Я найду математика и доставлю его следующим спецрейсом.

Серов колебался секунду. Потом кивнул.

— Добро.

— По коням! — скомандовал Серов.

Коган и Берг потянулись к трапу. Волков бросил окурок под каблук, растер его и легко взбежал по ступенькам.

Серов задержался на секунду. Протянул мне руку.

— Удачи. Ждем тебя с «Биномом».

Люк захлопнулся с металлическим звуком, отрезая их от меня. Турбины взвыли, переходя на высокий, режущий свист. Самолет дрогнул, покатился по рулежке и, набрав скорость, оторвался от бетона, растворяясь в низком сером небе.

Я остался на огромном пустом поле. Ветер рвал полы плаща, бросал в лицо ледяную крошку. Подошел к черной служебной «Волге», которая еще не успела уехать. Водитель-чекист уже забрасывал мой чемодан, так и не доехавший до трапа, обратно в багажник.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Куда теперь? Домой?

Я сел в машину, хлопнув дверью.

— На Ленинский проспект, к его матери, — бросил я водителю. — У нас потерялся человек.

Черная «Волга» летела по шоссе, разбрызгивая лужи. Дворники метались по лобовому стеклу, пытаясь стереть серую морось, которая накрыла Москву плотным, душным колпаком.

Я сидел на заднем сиденье, сжимая в кармане мягкую пачку «Родопи» так, что тонкая бумага смялась, а внутри ломались сигареты. Внутри меня боролись два чувства: холодная профессиональная ярость и… облегчение. Да, именно облегчение. Потому что исчезновение Ильи Нудельмана укладывалось в ту картину мира, которую я сам себе нарисовал.

Гений с нервной системой моллюска. Человек, который видит красоту в дифференциальных уравнениях, но падает в обморок от грубого окрика. Я пережал его. Полиграф, давление, угроза отправить в закрытый город, где на каждом углу часовой с автоматом… Его тонкая душевная организация дала трещину.

Нудельман не предатель. Предательство требует воли, характера, злого умысла. А здесь — банальная паника. Истерика.

«Городской сумасшедший, — думал я, глядя на проплывающие мимо серые коробки хрущевок. — Спрятался. Забился в щель, как таракан, когда на кухне включают свет. Сейчас сидит где-нибудь, трясется и жалеет себя».

Москва просыпалась. Город жил своей тяжелой, инерционной жизнью. У метро толпились люди в темных пальто, очереди к газетным киоскам выстраивались за свежей «Правдой». Поливомоечные машины, похожие на оранжевых жуков, медленно ползли вдоль бордюров.

Глядя на этот мирный муравейник, я чувствовал себя чужим. Они едут на работу, будут пить чай, обсуждать хоккей. А у меня в голове тикает таймер.

Дом на Ленинском проспекте был из тех монументальных сталинок, что строились на века для советской профессуры. Высокие потолки, массивные дубовые двери, просторные парадные с широкими лестничными пролетами. Подъезд пах мастикой, старыми книгами и тем непередаваемым ароматом основательного, академического покоя, который был свойственен этому району.

Я поднялся на третий этаж. Лифт, затянутый в сетку рабицу, гудел где-то наверху, поэтому я взбежал пешком, перепрыгивая через ступеньку.

Квартира 14. Обитая дерматином дверь, медная табличка, на которой время почти стерло фамилию профессора — отца Нудельмана.

Я нажал на кнопку звонка.

Тишина. Нажал еще раз — длинно, настойчиво.

За дверью послышалось шарканье шлепанцев, потом лязг отодвигаемой задвижки и, наконец, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно на длину дверной цепочки.

В щели показалось лицо пожилой женщины.

Эсфирь Львовна. Я помнил ее по личному делу. Бывший библиотекарь Ленинки, вдова профессора, характер нордический, власть в доме — абсолютная.

— Молодой человек, вы сошли с ума? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Вы видели время? Семь утра! Порядочные люди в это время только чайник ставят. Что вы трезвоните, как пожарные?

Она смотрела на меня не со страхом, а с негодованием королевы, к которой ворвался лакей без доклада.

— Комитет Государственной Безопасности, — тихо представился я, доставая удостоверение и раскрывая его перед ее носом. — Откройте, пожалуйста. Это срочно.

Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.

Передо мной стояла невысокая, полная женщина лет шестидесяти пяти. Она была в стеганом домашнем халате, но — и это меня поразило — ее седые волосы были безупречно уложены в сложную прическу, а на лице не было ни следа сна. Казалось, она всегда готова к приему гостей.

— КГБ? — переспросила она, и в ее голосе вместо испуга прозвучало искреннее удивление, смешанное с раздражением.

— Разрешите войти, — я мягко отодвинул ее плечом, входя в полутемную прихожую, заставленную вешалками с одеждой. — Илья Исаакович не прибыл к месту сбора.

— Как не прибыл? — она всплеснула руками, и этот жест был настолько театральным и естественным одновременно, что я сразу поверил: она не знает. — Он вышел отсюда в четыре тридцать! Сказал, что пойдет пешком до Вычислительного центра, а