На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

глава тридцатая

Глава 28. Сибирская родня и цены на пушнину

В самый разгар бального сезона, когда петербургские морозы сковали город ледяным панцирем, привычный, выверенный ритм моего особняка на Миллионной был нарушен самым бесцеремонным образом.

В один из январских вечеров во двор с громким скрипом полозьев, звоном колокольчиков и хлопаньем бичей вкатили три тяжело груженные дорожные кибитки. Я как раз сидела в библиотеке, просматривая счета, когда раскрасневшийся Архип доложил о прибытии совершенно неожиданных гостей.

Это была родня моего покойного мужа.

Его старший брат, Андрей Петрович Воронцов, когда-то давно был сослан и, даже получив впоследствии полное помилование от государыни Екатерины, так и остался жить в далекой, заснеженной Сибири. Об этом мне еще в прошлом году писала Амалия. Там же, в сибирской глуши, Андрей Петрович и скончался два года назад.

И вот теперь вдова сибирского изгнанника решила, что настало время вывозить дочерей в свет, и не нашла ничего лучше, как свалиться как снег на голову своей сказочно богатой петербургской невестке.

Когда я спустилась в парадный холл, меня едва не сбила с ног мощная волна сибирского темперамента.

— Аннушка! Сестрица наша дорогая! — громко, на весь дом, возвестила дородная, пышущая здоровьем и румянцем женщина лет пятидесяти.

Вера Никитична, вдова Андрея Петровича, была дамой монументальной. Закутанная в необъятную лисью шубу, она пахла морозом, дорогой и почему-то кедровыми орехами. Не дав мне опомниться, она сгребла меня в медвежьи объятия и троекратно, сочно расцеловала в обе щеки.

— А мы к тебе! Уж не прогонишь родную кровь! — радостно гудела она. — А это девки мои. Наташка да Верочка. Ну-ка, кланяйтесь тетушке!

Из-за её широкой спины робко выглянули две девушки. Восемнадцатилетняя Наташа и двадцатилетняя Вера. Обе были очаровательны той самой свежей, неиспорченной провинциальной красотой: с густыми русыми косами, огромными испуганными глазами и естественным румянцем, которому позавидовала бы любая столичная кокетка. Они неуклюже присели в реверансе, путаясь в своих тяжелых, старомодных суконных салопах.

С этого момента мой покой закончился.

На меня обрушилась лавина забот. Я отдала в распоряжение сибирской родни целое гостевое крыло особняка и немедленно вызвала лучших французских модисток с Большой Морской.

Процесс превращения сибирских барышень в столичных нимф оказался не из легких. Когда мадам Жюли принесла эскизы платьев в модном «нагом» стиле ампир — с завышенной талией, короткими рукавами и глубоким декольте, — Вера Никитична всплеснула руками, а девочки залились краской от шеи до корней волос.

— Матушка Анна Николаевна! Да как же это! — в ужасе шептала Наташа, прижимая к груди кусок легчайшего полупрозрачного муслина. — Срамота-то какая! У нас плечи совсем голые будут! Мы же замерзнем насмерть, да и кавалеры засмеют!

— Кавалеры не засмеют, милая моя. Кавалеры глаз не отведут, — со смехом успокаивала я племянниц, веля портнихам снимать мерки. — В Петербурге никто не танцует в шерстяных платках. А чтобы не замерзнуть, я подарю вам лучшие кашемировые шали.

С Верой Никитичной хлопот было не меньше. Затягивать её дородную, привыкшую к простору сибирских просторов фигуру в столичные корсеты было задачей, требующей инженерного подхода. Но модистки справились.

И вот, спустя неделю, мы выехали в свет вчетвером.

Я, в строгом, переливающемся бархате; необъятная Вера Никитична в темно-бордовом шелке, обвешанная привезенными из Сибири крупными изумрудами; и две девочки в воздушных белых муслиновых платьях, похожие на нежных лебедей.

Первые несколько минут на балу у Нарышкиных Наташа и Вера стояли, вцепившись друг в друга, дичась яркого света тысяч свечей, открытых платьев и грохота оркестра. Они испуганно жались ко мне. Но петербургские кавалеры не знали пощады к такой свежей красоте.

Уже ко второму танцу их робость как рукой сняло. Их приглашали кавалергарды, гусары, молодые дипломаты. Кружась в вальсе и веселой мазурке, девочки расцвели. От их первоначального стеснения не осталось и следа. Они смеялись, кокетливо поправляли локоны, стреляли глазками и ловили восхищенные взгляды с такой естественной грацией, словно родились не в заснеженном Тобольске, а в самом центре Парижа.

А я... я сидела на банкетке вдоль стены.

Мой статус хозяйки политического салона и сорокалетней богатой вдовы отводил мне место среди старых фрейлин, строгих шаперонов и матрон, привезших своих дочерей на «ярмарку невест».

Я смотрела, как Наташа легко кружится в руках молодого офицера, и вдруг почувствовала легкий, неожиданный укол... зависти.

Да, у меня были миллионы. У меня была тайная власть над умами , у меня был страстный гусар Денисов и знания из двадцать первого века. Но у этих девочек было то, чего я больше никогда не смогу купить или вернуть. У них была беззаботная, чистая молодость. Они танцевали, не думая о том, что кавалер может быть шпионом Аракчеева. Они смеялись, не зная, что через несколько лет этот мир будет разрушен наполеоновскими войнами. Они просто жили.

А я сидела рядом с Верой Никитичной и вполуха слушала её бесконечную, неспешную трескотню.

— ...И представляешь, Аннушка, куницы нынче в цене совсем упали, — вещала сибирская родственница, обмахиваясь веером, который казался игрушечным в её большой руке. — Купцы в Тобольске совсем совесть потеряли! Я им говорю: где ж это видано, за такого соболя такие копейки давать? А дорога-то, дорога! Трясло нас на тракте за Уралом так, что я думала, душу Богу отдам. Ямщики пьяные, снега по грудь... Но ничего, выжили! Глянь, Аннушка, а вон тот драгунский поручик-то как на нашу Верочку смотрит! Уж не жених ли будет?

— Вполне возможно, Вера Никитична, — с мягкой, немного усталой улыбкой ответила я, переводя взгляд на танцующий зал. — У нас в Петербурге зимы длинные. Самое время играть свадьбы.

Я прикрыла глаза, позволяя гулу оркестра и неспешным рассказам про сибирскую пушнину слиться в единый, успокаивающий фон. В конце концов, в этой суете и заключалась нормальная, человеческая жизнь, которой мне так часто не хватало в моей большой политической игре.

глава тридцать первая

Глава 31. Вольные хлебопашцы и простая арифметика

К концу февраля тысяче восемьсот третьего года петербургские морозы начали понемногу сдавать свои позиции, но в моем салоне на Миллионной улице внезапно стало жарко,