На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов
глава двадцать седьмая
Глава 27. Маски и тени
12 декабря весь Петербург праздновал день рождения императора Александра.Приемы,балы.Мне пришлось выбирать,куда ехать,а кому вежливо отказать.
Бал у Нарышкиных сиял ослепительной роскошью, но для меня этот блеск казался болезненным. Я чувствовала себя так, словно на мне был надет не шелковый наряд, а железный обруч, сжимающий грудь. В центре зала, окруженный вниманием, стоял он.
Генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. С первого взгляда он казался безобидным, почти комичным персонажем — плотный, добродушный немец с лицом пожилого школьного учителя, который вечно чем-то обеспокоен. Его манеры были безупречны, улыбка — располагающей, и только глаза, холодные и цепкие, выдавали в нем хищника.
Когда он подошел ко мне, чтобы пригласить на танец, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мы танцевали, и Беннигсен сыпал комплиментами так же легко, как другие люди рассыпают табак.
— Графиня, ваше присутствие делает этот вечер похожим на сон в летнюю ночь, — произнес он с легким акцентом.
— А ваше появление в Петербурге, генерал, похоже на пробуждение, — ответила я, глядя прямо ему в глаза. — Особенно если вспомнить события, которые привели вас к вершинам власти.
Его улыбка не дрогнула, лишь на мгновение в глазах мелькнула тень. Он понял. Он всё понял без лишних слов.
Мы перешли к разговору об Аракчееве. Имя этого человека было как красная тряпка для всех при дворе. Я расспрашивала Беннигсена о нем осторожно, словно прощупывала почву под ногами, зная, что в любой момент она может уйти. Беннигсен отвечал уклончиво, но остро. Мы говорили загадками, каждый из нас прекрасно понимал, что другой держит в руках козыри. Мы могли быть полезны друг другу, но это был союз двух пауков в одной банке.
Я ненавидела Павла. Его безумие, его самодурство, его привычку ломать человеческие судьбы ради прихоти — всё это вызывало во мне лишь глубокое презрение. Но, глядя на Беннигсена, я не чувствовала приязни к убийце императора. Напротив, я ощущала гадливость. Тот факт, что этот человек так легко распорядился жизнью монарха, лишь подтверждал мою мысль: здесь, в России, человеческая жизнь стоит не дороже серебряной нити на шарфе.
— Вам здесь тесно, графиня, — тихо сказал Беннигсен, словно прочитав мои мысли. — Россия — страна для сильных духом, но, боюсь, слишком грубая для такой утонченной души, как ваша.
Я лишь улыбнулась в ответ, скрывая за маской вежливости внезапно вспыхнувшее желание бежать. Прочь отсюда. В солнечный Неаполь, где воздух пропитан солью и ароматом лимонов, или в тихую, размеренную Чехию, где нет дворцовых переворотов и «героев» с кровавыми руками.
Я осознала, что игра, которую я веду, ведет в никуда. Даже если я одолею Аракчеева вместе с Бенингсеном, я останусь в этой стране, где воздух пропитан страхом. Мне нужно было не победить, мне нужно было исчезнуть. И, возможно, этот добродушный на вид немец станет моим билетом на свободу — или моей последней ошибкой.
глава двадцать восьмая
Глава 28. Оратория Гайдна и сенатские бури
Конец зимы тысяче восемьсот третьего года выдался в Петербурге на редкость вьюжным, но в моем особняке на Миллионной улице, как всегда, было жарко от пылающих каминов и раскаленных политических дискуссий.
Мой салон окончательно разделился на две незримые, но четко очерченные зоны. В Малой гостиной царили дамы и изящные искусства, а в библиотеке и карточной собирались те, кто вершил судьбы Империи. Я, как опытная хозяйка, изящно лавировала между этими двумя мирами.
В тот вечер, в двадцатых числах февраля, в дамской половине шумно обсуждали зимний театральный сезон.
— Вы не представляете, графиня, какое великолепие дают нынче в Каменном театре! — восторженно щебетала молоденькая княжна Гагарина, обмахиваясь расписным веером. — Балеты просто восхитительны, итальянские певцы превзошли самих себя!
— О да, — томно подхватила графиня Строганова. — Но главное музыкальное событие еще впереди! Мне по секрету сказали, что дирекция театров уже заказала лучшие переводы европейских либретто. Готовится грандиозная премьера оратории Гайдна «Времена года»! Говорят, это будет нечто совершенно неземное!
Я благосклонно кивала, потягивая кофе из тончайшей фарфоровой чашечки. Мой внутренний эстет из двадцать первого века искренне любил Гайдна, но мой внутренний политолог в эти дни был озабочен совершенно иными «временами года».
Оставив дам щебетать о музыкальных премьерах, я плавно переместилась в библиотеку, откуда доносились взволнованные мужские голоса. Здесь атмосфера была наэлектризована до предела.
В центре комнаты стоял граф Александр Воронцов, кузен моего покойного мужа, а вокруг него сгрудились молодые реформаторы и седые вельможи. Спорили, разумеется, о недавнем скандале в Сенате.
— Это неслыханная дерзость, но дерзость благородная! — горячился молодой граф Новосильцев. — Северин Потоцкий поступил как истинный римский трибун!
Я подошла ближе, опираясь рукой о спинку пустующего кресла.
— Опять обсуждаете шестнадцатое января, господа? — с легкой ироничной улыбкой спросила я. — Кажется, демарш графа Потоцкого взбудоражил столицу сильнее, чем все оперы в Большом театре вместе взятые.
— И поделом, Анна Николаевна! — повернулся ко мне старый князь Куракин, тяжело опираясь на трость. — Военная коллегия совсем потеряла берега! Их доклад — это прямое покушение на Жалованную грамоту дворянству, дарованную еще матушкой Екатериной. Они захотели нарушить наши привилегии, ограничить права на отставку. И хвала небесам, что в Общем собрании Сената граф Потоцкий встал и разнес этот доклад в пух и прах!
Мой мозг мгновенно проанализировал ситуацию. Император Александр I, заигрывая с либерализмом, совсем недавно даровал Сенату право возражать против императорских указов, если они противоречат законам. И вот, Сенат впервые воспользовался этим правом — Потоцкий наложил вето на доклад Военной коллегии, защищая дворянские привилегии.
— Государь, должно быть, в ярости? — тихо, понизив голос, поинтересовалась я у деверя.
Александр Воронцов мрачно усмехнулся.
— Вы зрите в корень, Анна. Наш молодой Император хотел играть в просвещенного монарха, но когда Сенат реально воспользовался дарованным правом и перешел ему дорогу, Александр Павлович почувствовал себя оскорбленным самодержцем. Дебаты были острейшие. Столичные верхи гудят. Это первый серьезный раскол между либеральными иллюзиями царя и реальной аристократией.
— И в этот самый момент, когда дворянство бурлит из-за своих привилегий, а Сенат показывает зубы, город остается без твердой руки, — добавил вдруг молчавший до этого британский посол лорд Каткарт, выступая из тени книжных шкафов.
Разговоры мгновенно стихли. Все посмотрели на англичанина.
— Вы имеете в виду отставку Будберга, милорд? — уточнила я, чувствуя, как