Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

По бумажным отчетам, которые Остерман приносил ей на подпись, склады ломились от отборной пшеничной муки, гречихи и сухарей первого сорта, предназначенных для Финляндского корпуса и Балтийского флота. В реальности же половина закромов стояла абсолютно пустой.

Маша подошла к одному из мешков с надписью «Мука ржаная, отборная, армейская», выхватила у стоящего рядом гвардейца кортик и распорола мешковину. На пол посыпалась серая, затхлая труха, обильно смешанная с речным песком и толченым мелом. Из мешка лениво вылез жирный, откормленный долгоносик и возмущенно пошевелил усами в сторону императрицы.

— Пересортица с умышленным вредительством, — ледяным тоном произнесла Маша, растерев серую дрянь между пальцами. — Вместо провианта бойцам шлют строительный мусор. Капитан Вындомский, позовите сюда ваших солдат. Пусть посмотрят, из чего тыловые крысы им кашу варить собирались.

Гвардейцы, заглянув в распоротые мешки, глухо, угрожающе заворчали. Для этих гигантов, готовых завтра идти под шведские пули, воровство интендантов было личным оскорблением.

Но главный сюрприз ждал Машу в пороховых погребах Адмиралтейства.

Вскрыв деревянные бочки с клеймом «Порох пушечный, первый сорт», Маша обнаружила внутри… обычную древесную опилку, слегка пересыпанную сверху тонким слоем отсыревшего, негодного порохового шлака. По документам этот порох был закуплен по баснословной цене у частных подрядчиков еще месяц назад и значился как «готовый к немедленной баталии».

— Так… — Маша оперлась руками о край бочки, и её голос упал до зловещего шепота. — По документам у нас на складе сто тонн боеприпасов. ПО факту — сто тонн опилок. Если бы шведский флот завтра подошел к Кронштадту, наши корабли отстреливались бы шишками и матерными словами.

Она круто повернулась к трясущемуся на полу смотрителю Воронову: — Кто подписывал накладные приемки товара?! Кто утверждал сметы?!

— Обер-комиссар князь Долгорукий-младший-с! И коллежский советник фон Зиверс! И из Военной коллегии господа чиновники визировали-с… — рыдая, сдавал подельников смотритель. — Не велели казнить, матушка! Все так делали! И при покойной государыне Анна Иоанновне пилили, и при Бироне пилили! Обычай такой!

— Обычай? — переспросила Маша. В её глазах не было ни ярости, ни истерики. Только холодный, расчетливый гнев директора, у которого со склада украли годовой оборот. — В нашей сети за такую недостачу не штрафуют. За такое сажают. Капитан Вындомский! Поднять по тревоге всю караульную команду! До рассвета арестовать обер-комиссара Долгорукого, фон Зиверса и всю цепочку поставщиков по ведомости. Взять их прямо в постелях, тепленькими. И опечатать все их личные счета и имения. Утром у нас будет общее собрание трудового коллектива. С показательными увольнениями по статье.

ГЛАВА 20.ПОКАЗАТЕЛЬНЫЕ УВОЛЬНЕНИЯ ПО СТАТЬЕ И АУТСОРСИНГ НА УРАЛ

Обычно суды над вельможными ворами в XVIII веке напоминали светский раут с легким налетом грусти. Проворовавшегося дворянина пожурили в Сенате, заставили вернуть пять процентов от украденного, после чего отправляли в «ссылку» — в его собственное подмосковное имение, где он продолжал пить шампанское, охотиться на борзых и жаловаться соседям на неблагодарность монарха.

Маша решила сломать эту традицию раз и навсегда.

Заседание чрезвычайного трибунала она назначила не в закрытых покоях, а в Большой зале Сената, при полном скоплении всех министров, коллежских чиновников, генералитета и иностранных послов.

В центре зала, под конвоем угрюмых преображенских гренадер, стояла великолепная пятерка «материально ответственных лиц» во главе с обер-комиссаром князем Долгоруким и подрядчиком фон Зиверсом. Поначалу арестованные держались вальяжно. Долгорукий поправлял кружевные манжеты и снисходительно поглядывал на сенаторов — своих кузенов, собутыльников и партнеров по распилу бюджета. Они были уверены: княжеский титул и дворянские привилегии защитят их от реального наказания. Ну, поорет молодая немка, ну, сошлет на год в деревню — делов-то!

Маша вошла в зал стремительно, неся в руках тяжелую амбарную книгу. За ней семенил вице-канцлер Остерман, укутанный в свой шарф по самые глаза; старик чуял неладное и старался слиться с паркетом.

Правительница села во главе стола, раскрыла ведомость и обвела зал тяжелым, немигающим взглядом. Наступила мертвая тишина.

— Господа акционеры и члены правления, — звонко начала Маша, отсекая все положенные по этикету длинные титулы и расшаркивания. — Пока наша армия в карельских болотах проливает кровь за целостность границ, группа лиц по предварительному сговору совершила хищение государственной собственности в особо крупных размерах. Вот акты ночной ревизии. На Адмиралтейских складах недостача пороха — восемьдесят процентов. На Провиантских — половина муки заменена песком и гнилью.

Она подняла глаза на Долгорукого: — Что скажете в свое оправдание, гражданин обер-комиссар? Снова будете рассказывать про «усушку и утрус ку» товара в пути?

Долгорукий нагло усмехнулся, сделав шаг вперед: — Ваше Императорское Высочество! Сие есть досадная ошибка кладовщиков! Мы, люди благородного звания, не обязаны лично каждую бочку с мукой нюхать. Ежели казна понесла некоторый убыток, я готов из своих деревень возместить… тысяч десять рублей. И прошу позволения удалиться в свое имение для поправки здоровья!

Сенаторы одобрительно зашуршали париками: вот он, правильный, вековой подход к решению финансовых споров!

Маша медленно закрыла амбарную книгу. Звук удара обложки прозвучал в тишине зала как выстрел из пистолета.

— В имение? Для поправки здоровья? — Маша подалась вперед, и её голос зазвучал с такой ледяной, циничной жестокостью, что у Остермана в углу начала нервно дергаться щека. — Вы, князь, кажется, перепутали эпохи. Халява закончилась. В нашей сети за крысятничество на складе в период военных действий не на пенсию отправляют. За такое увольняют по статье. С волчьим билетом и полной конфискацией активов.

Она встала и развернула лист с указом: — Оглашается решение генерального директора! Первое: гражданина Долгорукого, фон Зиверса и всех их подельников лишить всех чинов, дворянского достоинства, орденов и дворянских привилегий навсегда!

Долгорукий побледнел, спесь с его лица мгновенно слетела: — Как лишить дворянства?! Вы не имеете права! Я природный князь!

— Были князем — стали зеком, — отрезала Маша. — Молчать, когда руководство зачитывает приказ! Второе: применить полную, стопроцентную конфискацию всего движимого и недвижимого имущества осужденных! Все их дворцы, городские усадьбы, деревни, земли, а также личные счета, векселя и золото в кубышках — немедленно изъять и перевести на баланс Военного министерства для финансирования шведской кампании! Ни одной копейки семье не оставлять! Жёнам и детям выдать по одной телеге на семью и отправить жить на общих основаниях!

По залу пронесся судорожный вздох ужаса. Тотальная конфискация без остатка! Это было разорение, полное уничтожение могущественных кланов! Сенатор Трубецкой вцепился в подлокотники кресла, чувствуя, как у него подкашиваются ноги: он сам на прошлой неделе подписал сомнительный подряд на поставку овса.

— И третье! — перекрывая гул, повысила голос Маша. —