Волкодав 2 - Аристарх Риддер
Ощущение это было такое сильное и такое настоящее, что я даже на секунду закрыл глаза и остановился. А потом, подышав полной грудью этим всё-таки канадским лесом, совершил над собой самое настоящее усилие, чтобы из этого беззаботного советского леса детства вернуться обратно — сюда, в очень суровый и негостеприимный мир, где мне очень скоро, вполне возможно, придётся идти, фигурально выражаясь, с голой задницей на стволы. То, что обитатели поместья «Высокие Сосны» имеют при себе оружие, — это можно сказать, не какое-то допущение, а факт. Не верю, чтобы такие типчики, как Риццо, ездили без старого доброго Кольта или Смит-Вессона. Но делай что должен, и будь что будет. В конце концов, никто меня не заставлял преследовать этот фургон, и никто не заставлял сейчас идти по этому лесу в сторону поместья.
Стена показалась где-то через четверть часа. И настроение, что леса, что моё, как будто подталкивало к тому, что здесь должно быть что-то скромное и чисто условное. Этакий деревянный штакетник по грудь, который ставят в поместьях, прилегающих к лесу, исключительно против оленя, кабана или какой-нибудь другой живности. Не против человека, не непроходимая граница, а небольшое препятствие, чисто формальное для двуногого, который решит эту черту пересечь.
Но здесь — не так. Здесь передо мной встала самая настоящая каменная стена. Выше человеческого роста, причём хорошо так выше, хрен допрыгнешь. Сложенная из крупного булыжника, скреплённого цементом. Венчало всё это битое бутылочное стекло, аккуратно вмазанное в верхнюю кромку, — на тот случай, если у двуногого окажется лестница и желание перелезть. То есть сделано всё было так, чтобы чужой ни в коем случае не зашёл. Стена шла через лес, насколько хватало глаз, теряясь и слева, и справа. Серьёзное препятствие. Самая настоящая линия обороны.
И, можно сказать, фиаско, потому что стена эта буквально обнуляла все мои шансы пройти дальше. А въезд, учитывая такую стену, наверняка был не менее серьёзный, и я бы не удивился, если бы там ещё и охрана была.
Я прошёл вдоль стены ярдов сто пятьдесят. Препятствие по-прежнему было глухое. А потом уже чисто для самоуспокоения или из упрямства накинул ещё столько же. И в итоге упрямство моё было вознаграждено, потому что я нашёл дверь.
Такую же серьёзную, как и сама эта стена. Металлическая, с полосами крест-накрест, с заклёпками, толщина очень солидная — вполне возможно, что эта дверь и винтовочный выстрел выдержит, а уж пистолетные пули — так уж точно, ей что слону дробина.
Если бы кто-то рассказывал мне эту историю в моей гостиной перед зажжённым камином, я бы сказал, что брехня, что так не бывает. Что это специально оставленное на стене ружьё, которое должно выстрелить. Ну или рояль в кустах, как угодно. Потому что не должны такие двери быть открытыми. Открытая дверь, она как бы обнуляет всё. И себя саму, и стену, и даже саму идею того, что чужой не должен попасть на территорию поместья.
Однако же — да. Дверь была открыта. Не знаю, какой разгильдяй убрал замок и засов, но спасибо ему большое, потому что именно это разгильдяйство и сделало небесполезным весь тот путь, который я сюда проделал.
* * *
Что характерно, вот эта гнилая палка вместо засова — то есть, виноват, открытая металлическая дверь без замка и засова — она как будто стала предвестником того, что я увидел за стеной. Эта нелепая дыра в серьёзной обороне как бы предвосхитила и настроила меня на то, что я увидел дальше.
Само поместье «Высокие Сосны» ещё несколько лет назад, навскидку лет десять, производило бы великолепное впечатление. Окружающий лес тут наверняка был бы превращён в ухоженный парк, а затем путнику открылся бы вид на идеальное жилище настоящего джентльмена. Газоны, дорожки, пруд, хозяйственные постройки, господский дом — всё буквально кричало бы о больших старых деньгах. Причём о старых деньгах, употреблённых в нужном ключе: то есть о деньгах, которые использовались для того, чтобы поместье, можно сказать, родовое гнездо, было бы гордостью его владельца.
Но нет. Сейчас было видно, что «Высокие Сосны» переживают далеко не лучшие дни. Парк изрядно захламлён, дорожки не в порядке, а уж сама территория за ним вообще не выдерживала никакой критики. Пруд давно не чистили, постройки давно облупились, краска слезла, везде сквозило запустение. Как будто всё это великолепие никому уже не было нужно.
Правда, дом — который тоже видал лучшие виды — был явно жилой. А возле гаража, который, скорее всего, и был гаражом, стояли машины. Паккард, родной брат моего, только цвет не совпадал, Бьюик и не весть откуда взявшийся здесь, Rolls-Royce Ghost Silver, в своей классической ливрее, прям образец из палаты мер и весов.
И вот этот «Серебряный призрак» здесь буквально оправдывал своё название. Rolls-Royce смотрелся именно что призраком — максимально уместным в таком вот стремительно дряхлеющем поместье. Правда, если отбросить всю метафоричность, к делу это никакого отношения не имело. На самом деле машина эта тут быть не должна. Потому что Rolls-Royce — это машина, на которой ездят и члены британского парламента, и их канадские коллеги, и колониальная верхушка, и стремительно разбогатевшие аргентинские мясные короли, и американские миллионеры, и прочие короли жизни. А учитывая, что это не кредитный айфон, не пустышка, пускающая пыль в глаза, и Rolls-Royce абы кому просто не продадут, — вывод напрашивался сам собой. Деньги тут есть. Причём не только деньги, но ещё и имя. Просто и то и другое явно не используется для того, чтобы поместье содержалось в должном виде.
Но главное — то, что мне было нужно. Фургон китайских мастеров накрахмаливания простыней и удаления пятен с передников.
Даже издали было видно, что задние двери у него раскрыты настежь. Интересно, зачем и почему. Людей на территории поместья я не видел, но всё равно старался красться очень аккуратно. Хорошо, что уже вечерело и начался противный мелкий дождь — этот дождь шансов на то, что я попадусь, точно не добавлял.
А затем, когда до дома оставалось ярдов пятьдесят, раздался голос.
Голос был сварливый, противный, истеричный, женский. Причём ещё