1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

— Куда пойдём, в каком направлении? — Зуев автоматически, на каком-то интуитивном уровне признал меня главным.

— Через лес, на восток, так безопаснее, дорогу я знаю.

Петька ещё раз кивнул, и развернувшись, широкой, уверенной походкой пошагал в сторону своего дома.

Я посмотрел на Ваську, который стоял рядом, слушая наш разговор. Он вопросительно глянул на меня.

— А мне что делать?

— Вась, — произнёс я мягко, — Беги домой, ты сейчас нужен родным.

— А рыбалка? — спросил он, и в этом вопросе было столько непосредственности, что у меня перехватило горло.

— Потом, Вась, рыбалка потом.

Пацан кивнул и поскакал к дому Столяровых, а я с грустью смотрел на его рыжий затылок, тонкую шею и мелькание босых пяток по пыльной дороге.

В следующие несколько часов я делал то же, что и все, ходил к правлению, слушал радио и обсуждал новости с соседями.

По радио передавали военные марши, перемежая их короткими сводками, из которых невозможно было понять реальное положение дел.

Говорилось, что наши войска ведут бои с противником, перешедшим границу и что немецкая авиация бомбардировала ряд городов.

Люди надеялись, что мы быстро становим врага, и лишь один я знал реальную картину происходящего. Уже сейчас шёл разгром приграничных аэродромов, в первый же день войны немецкие танки прорвутся на глубину пятьдесят-семьдесят километров, будут взяты в окружение целые дивизии, и взяты в плен десятки тысяч советских граждан.

Однако, по радио люди слышали только бодрые заверения о скором разгроме врага.

Молотов сказал:

— Враг будет разбит, победа будет за нами, — и деревенские верили этим словам просто потому, что по-другому быть не могло.

К четырём часам пополудни я нашёл Валю. Бледная, с красными пятнами на скулах, какие бывают от сдерживаемых слёз, девчонка стояла у калитки и терла лицо руками. Громова увидела меня, и резко выпрямившись, стиснула зубы.

— Ты оказался прав, — произнесла она едва слышно, когда я подошёл ближе.

— К сожалению.

— И что теперь?

— Пока будем ждать. Степаныч уехал в район, к вечеру вернётся с новостями. Первые дни ничего страшного не произойдёт, немцы пока далеко, но всё равно, скажи матери, чтобы собрала узел на случай эвакуации.

Валя кивнула, посмотрев на меня сухими, совсем взрослыми глазами.

— Батька мой, — начала она и замолчала на секунду, — Говорит, что немцев отобьют за неделю, и что Красная Армия сильнее всех в мире.

Я вздохнул, понимая, что сказать на это у меня нечего, зато произнёс совершенно другое:

— Делай то, что я сказал, Валь, остальное обсудим завтра.

Она ушла в дом, а я развернулся и побежал к лесу. Нужно было проверить тайник, пополнить запасы, пройти ещё раз по маршруту. Каждая минута мирного затишья, пока фронт был далеко, а дороги свободны, являлась подарком судьбы, который следовало использовать с максимальной отдачей.

На холме я провёл около часа. Проверил содержимое тайника, переложил вещи плотнее, убедился, что клеёнка защищает от влаги. Добавил горсть соли, которую Валя передала утром. Потом стоял на вершине и смотрел на запад, туда, откуда через несколько недель придёт беда.

Горизонт был чистым, спокойным, подсвеченным вечерним солнцем. Ничего не выдавало того, что в шестистах километрах отсюда горят города, рвутся снаряды и умирают люди.

Обратно возвращался быстрым шагом, почти бегом.

У околицы столкнулся с Стрельцовым, который после отбытия Кольцова на смотры, занял место бригадира. Он шёл мне навстречу, мрачный и сосредоточенный, в расстёгнутой на две верхние пуговицы гимнастёрке. Увидев меня, Стрельцов замедлил шаг.

— Мишин, ты откуда бежишь?

— На речку ходил, Илья Федорович.

Кольцов посмотрел на меня пристально, а я заметил, что на его поясе висит армейский ремень с пустой кобурой.

— Слушай, малой, — он понизил голос, оглянувшись по сторонам, — Завтра утром мне повестка придёт, это уже решено. Степаныч из района звонил в сельсовет. Всех мужиков до пятидесяти, кто ещё не на сборах, забирают.

Я кивнул. Этого следовало ожидать.

— Илья Федорович, — решился я, — Когда уедете, кто в деревне за бригадира останется?

Стрельцов помрачнел ещё сильнее.

— Степаныч, его по ранению и по возрасту оставляют.

— Тяжело ему будет, — произнёс задумчиво.

— Справится, в случае чего Захарыч поможет.

— А если немцы сюда дойдут?

Бригадир вздрогнул, словно я ударил его наотмашь.

— С чего ты взял? Немцев отобьют, слышал, что Молотов сказал? Красная Армия…

— Илья Федорович, — перебил я, и снова мой голос прозвучал слишком уверенно, слишком по-взрослому для шестнадцатилетнего подростка, — Германия за два месяца раздавила Францию. У французов была одна из сильнейших армий в Европе. Вы думаете, нам будет легче?

Стрельцов уставился на меня так, будто увидел впервые. Скулы его напряглись, желваки заходили под кожей.

— Ты чего несёшь, Мишин? — прошипел он, наклонившись ко мне, — За такие разговоры знаешь, что бывает? Пораженческие настроения, статья, срок. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил спокойно, — Поэтому и говорю только вам. Илья Фёдорович, я прошу об одном, перед тем как уедите, скажите Степанычу, чтобы начал готовить эвакуацию. Баб с детьми нужно увезти на восток, до того, как подойдут немцы. Необходимо заранее подготовить подводы, лошадей и продовольствие.

Стрельцов хмуро посмотрел на меня сверху вниз. Лицо у мужика выглядело замкнутым и недоверчивым, но в глубине глаз я уловил искру понимания. Бригадир не был дураком, он служил в финскую и знал, что армия далека от той картинки, которую рисовала пропаганда.

— Ладно, — произнёс он наконец, — Я скажу Степанычу, только ты придержи свой язык язык при остальных, понял?

— Понял, — кивнул в ответ.

Стрельцов хмыкнул недовольно, развернулся и пошёл прочь.

Я же смотрел ему вслед и думал о том, что завтра этот крепкий сорокапятилетний мужик уйдёт из деревни и скорее всего не вернётся никогда.

Вечер прошёл напряжённо. Люди в основном сидели по домам, прислушиваясь к репродуктору, который снова и снова передавал речь Молотова и военные марши.

У правления горел свет, Степаныч вернулся из района поздно, привёз стопку повесток. Завтра утром начнётся мобилизация.

Екатерина сидела у окна в горнице, не зажигая лампы. Наташка давно уснула на лежанке, обняв тряпичную куклу. Мать смотрела в темноту за окном, где мерцали далёкие звёзды, и молчала. Руки её неподвижно лежали на коленях, сложенные одна на другую.

Я присел рядом на лавку. Мы сидели в темноте, бок о бок, и я чувствовал, как от Екатерины исходит горькая, тяжёлая тоска женщины, которая уже однажды потеряла мужа и которая теперь инстинктивно сжималась, ожидая новых потерь.

— Лёш, — прошептала