1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Степаныч посмотрел на карту и провёл пальцем по ленте дороги.

— По дорогам, скорее всего, идти будет опасно, — произнёс он задумчиво, — Если немцы, как ты говоришь, начнут бомбить, мы станем отличной мишенью.

— Уходить надо лесом, — я встал и подошёл к столу, показывая на карте маршрут, который давно выучил наизусть, — Через Вазузу, через лесной массив, на восток. До станции Земцы сорок пять километров. С подводами и детьми, это двое суток пути.

Степаныч изучал карту, водя по ней пальцем, беззвучно шевеля губами.

— Болота тут, — ткнул он в участок южнее маршрута, — Лошади не пройдут.

— Я обошёл этот участок пешком. Севернее, через ельник, есть тропа, она хоть и узкая, но одноконная подвода должна пройти.

Председатель оторвался от карты и внимательно посмотрел на меня. Взгляд Степаныча стал другим, в нём появилось что-то похожее на уважение, смешанное с настороженностью.

— Ты обошёл пешком, когда только успел?

— За последние две недели, пока все думали, что я на рыбалку хожу, — не стал скрывать очевидное, — но уходить нужно не позже первой половины июля, — решил предупредить я

— Почему?

— Иначе нас сметут немцы.

Степаныч горько усмехнулся.

— Вот значит, как…

— Так точно, — вырвалось у меня по-армейски, прежде чем я успел прикусить язык.

Степаныч заметил, конечно, прищурился, опять начав жевать ус.

В этот момент, я увидел отчётливо увидел, что он принял решение не спрашивать, откуда шестнадцатилетний деревенский мальчишка знает такие вещи и почему говорит, как взрослый мужчина.

Он принял это как данность, потому что являлся старым солдатом и понимал, сейчас ему нужна будет любая помощь, даже от странного подростка.

— Ладно, Мишин, — произнёс он, — Вот что сделаем… Приказа на эвакуацию всё равно придётся ждать я, без него никуда не двинусь, но подготовку начну прямо сегодня. Подводы пусть стоят наготове, припасы соберём в амбаре, бабам скажу, чтобы вязали узлы. Ты завтра покажешь мне свой маршрут через лес, хочу своими глазами посмотреть.

— Есть, — снова сорвалось у меня.

— Есть… — передразнил Степаныч, — Ты говоришь, как бывший военный. Откуда только взялись такие замашки, Мишин? Ладно, — махнул председатель рукой, — Иди уже, без тебя дел невпроворот.

Я вышел из правления с ощущением выполненной задачи, пускай маленькой и промежуточной, но реальной. Председатель был на моей стороне, теперь оставалось только подтолкнуть его в нужном направлении, чтобы ускорить эвакуацию.

Оставшийся день прошёл в хлопотах. Степаныч, не теряя времени, собрал баб у правления и объявил о необходимости подготовить узлы на случай, если придётся спешно покинуть деревню.

Председатель говорил сдержанно и официально, ссылаясь на распоряжение районных властей, которого, конечно же, не существовало. Бабы выслушали молча и согласно закивали. Никто не возражал, война в первый же день разрушила привычную уверенность, и приказ готовиться к худшему воспринимался людьми как разумная предосторожность.

Я провёл вечер с Валей, коротко пересказав ей разговор со Степанычем. Девочка слушала внимательно, кивая в нужных местах.

— Значит, председатель с нами? — уточнила она.

— Угу, завтра покажу ему маршрут отхода.

— А если приказ на эвакуацию так и не придёт?

Правильный девчонка задала вопрос. Я помолчал несколько секунд, подбирая формулировку.

— Тогда придётся уходить без приказа, но это тогда, когда станет ясно, что ждать больше нельзя.

— Когда это будет?

— Когда услышим канонаду и когда по дорогам пойдут беженцы с запада, а в небе появятся немецкие самолёты. Любой из этих признаков будет означать, что времени осталось совсем немного.

Валя сосредоточенно кивнула в ответ.

Следующие дни слились в непрерывный поток работы. Днём продолжался покос, ведь в какую бы сторону ни повернулась война, зимой нужно кормить скотину, а по вечерам шла тихая, без лишнего шума, подготовка к эвакуации под руководством Степаныча.

Во вторник я провёл председателя по маршруту до лесной сторожки. Степаныч шёл молча, тяжело, отдуваясь на подъёмах, при этом внимательно осматривая каждый участок пути. У брода через Вазузу он остановился, и потрогав дно палкой, покачал головой.

— Подвода пройдёт, если только вода не поднимется, после дождей тут по пояс будет.

— Знаю, — произнёс спокойно, — Выше по течению есть ещё один брод, шире и мельче.

Степаныч посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже научился распознавать, он глядел со смесь удивления и мрачного одобрения.

— Мишин, ты точно в Залесской школе семь классов кончал, а не Академию Генштаба?

Я промолчал, а Рогов усмехнулся и пошёл дальше.

В сторожке председатель осмотрелся, потрогал стены, заглянул на чердак.

— Крышу залатать можно за полдня, — заключил он, — Тут на десять человек места хватит. Переночевать можно, а дальше что?

— Дальше придётся продолжать двигаться на восток, двадцать километров до просёлка на Земцы. Если идти с подводой, обходя болотистые участки, это займёт примерно тридцать часов.

— Для баб с детьми, двое суток, — подтвердил Степаныч мои расчёты, — Что ж, маршрут годный, но я всё равно жду приказа из района.

— Разумеется, Фёдор Степанович.

Мы вернулись в деревню к обеду. Степаныч ушёл в правление, а я пошёл домой. Екатерина была в огороде, полола грядки с капустой. Увидев меня, выпрямилась, поправила платок.

— Где был?

— Мы с Фёдором Степановичем маршрут эвакуации ходили смотреть, — ответил я, — На случай если придётся бежать.

Мать посмотрела на меня, прищурившись.

За прошедшие двое суток Екатерина стала более задумчивой, а в глазах женщины появилась настороженность вперемешку с волнением.

— Степаныч сказал узлы готовить, — произнесла мать ровно, — Но я уже всё сделала, как ты просил: сложила тёплое в мешок, справки и метрики нашла, муку зашила в холстину, чтобы дольше хранилась.

Я смотрел на эту худую женщину с натруженными руками и думал о том, что деревенские бабы, которых городские жители иногда считали бесхитростными и недалёкими, обладали особым видом мужества. Они всегда первыми принимали удар на себя, а затем вставали, собирали то, что уцелело, и продолжали жить.

— Мам, ты всё правильно сделала, — произнёс я, подбодрив женщину.

Она кивнула и вернулась к прополке, низко склонившись над капустой.

Следующие дни потекли в особом ритме, каждое утро люди слушали новые сводки. Радио работало без перебоев, репродуктор на столбе у правления гудел с раннего утра до поздней ночи.

Двадцать четвёртого июня я впервые в живую услышал голос Юрия Левитана и произнесённое им: от СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО…

Он говорил о том, что Красная Армия ведёт ожесточённые бои, рассказывал об отдельных прорывах и контратаках. Слова Левитана звучали бодро, но стрики, воевавшие в молодости, понимали, что дела идут не так хорошо, как хотелось бы.

Захарыч-кузнец больше не стоял у дверей кузницы, прислушиваясь к радио. Он молча работал с утра и до