Шестой разряд - Андрей Вершинин

Семь лет, подумал он. Семь лет и два месяца.

Гаврилов сказал об этом в пятницу, в конце смены.

Подошёл, встал рядом — как всегда, сбоку, чтобы видеть и станок, и человека. Краснов убирал рабочее место, поэтому станок уже не работал, но привычка осталась.

— Краснов.

— Да.

— Ордер на комнату. Семейное общежитие, второй корпус. — Гаврилов говорил как всегда — коротко, без интонации. — Пятый этаж. Комната двадцать три метра, окно во двор.

Краснов перестал протирать ветошью.

— Это за что?

— За показатели. — Гаврилов помолчал. — Профком подписал, дирекция подписала.

— Спасибо.

— Ключ в понедельник в жилотделе.

Он ушёл. Краснов смотрел ему вслед. Потом на ветошь в руке. Повесил на крючок.

Гаврилов пробил — это было понятно без объяснений. Как именно, через кого, что написал в заявке — Краснов не знал и не спрашивал. Мастер считал, что Краснову нужна комната, и добился. Это был его способ сказать что-то, что он словами не говорил.

В понедельник Краснов получил ключ. Во вторник вечером перевёз вещи — их было немного, всё поместилось в две сумки и один ящик с книгами. Колян помогал нести ящик, пыхтел на лестнице.

— Пятый этаж, — сказал Колян на четвёртом. — Кто придумал пятый этаж без лифта.

— Строители.

— Умники.

Они поставили ящик у стены. Колян огляделся — комната была пустая, чистая, белые стены, окно во двор. Батарея у стены, кухня в конце коридора общая, туалет и душ — тоже общие, но на один этаж три семьи, не двадцать человек как в общаге.

— Нормально, — сказал Колян. — Хорошо даже.

— Да.

— Скучно одному будет.

— Не скучно.

Колян посмотрел на него — понимающе, без слов. Про Риту он знал — не потому что Краснов рассказывал, просто видел. Колян вообще многое замечал, просто не всегда реагировал.

— Ну, — сказал Колян. — Пойду. Если чего — я там.

— Знаю.

Колян ушёл. Краснов стоял в пустой комнате. Смотрел на окно. За окном был ноябрьский вечер — тёмный, с мокрым снегом на стекле. Во дворе горел фонарь.

Он думал о том, что это первое жильё в этой жизни, которое только его. В первой жизни — сначала комната в общаге с Коляном, потом квартира с Ритой в 1980-м, потом Германия. Здесь — та же очерёдность, только чуть раньше. Комната сейчас, квартира потом. Он знал, как это будет — и шёл к этому осознанно, как ходят по знакомой дороге в темноте: не торопясь, но уверенно.

Рита пришла в субботу.

Он позвонил ей в пятницу вечером — из автомата у входа в корпус, потому что телефона в комнате не было. Сказал: есть комната, приходи посмотреть, если хочешь. Она сказала: приду в субботу, около трёх.

Пришла в три ровно. Это была Рита.

Она осмотрела комнату — внимательно, как осматривают место, где предстоит бывать. Окно открыла, посмотрела во двор. Постучала по батарее — проверяла, греет ли. Батарея грела. Заглянула в стенной шкаф — пустой, большой, хороший. Потом остановилась посередине комнаты, руки в карманах пальто.

— Нормальная комната, — сказала она.

— Да.

— Тёплая.

— Батарея хорошая.

Она повернулась к окну. Снег уже не шёл — пасмурно, сухо. Краснов смотрел на её профиль и думал о том, что видел его много раз — и помнил по другой жизни, и видел по этой уже больше года. Он знал, как она держит голову, когда думает. Знал, что сейчас она смотрит в окно не потому что там что-то интересное, а потому что ей нужна секунда не под взглядом.

Она повернулась.

— Я принесла поесть, — сказала она. — Из сумки.

В сумке было несколько вещей: хлеб, сыр, термос с чаем. Практично, без лишнего — это тоже была Рита. Они сели на подоконник — единственное, на чём можно было сидеть в пустой комнате, — и ели, глядя в окно. За окном был двор, фонарь, голые тополя, дальний силуэт завода.

Молчали. Это было хорошее молчание — не потому что нечего говорить, а потому что не нужно.

Потом Рита сказала:

— Ты странный.

— Знаю.

Она смотрела в окно.

— Я это раньше думала — что странный. Сейчас думаю — просто другой.

— Чем другой?

— Чем обычно. — Она пожала плечами — не объясняя, просто констатировала. — Большинство людей живут как получается. Ты живёшь как будто знаешь куда.

Краснов помолчал. Это было точнее, чем он ожидал.

— Не всегда знаю, — сказал он.

— Но чаще, чем большинство.

Она отпила чай. Краснов смотрел на завод в окне — огни, трубы, дальний ритм производства.

— Это не плохо, — сказала Рита. — Я не жалуюсь.

— Знаю.

Она посмотрела на него — коротко.

— Ты часто говоришь «знаю».

— Потому что знаю.

Она чуть усмехнулась. Это была редкость — Рита не улыбалась просто так. Краснов видел эту усмешку впервые в этой жизни и узнал её мгновенно: так она улыбалась, когда что-то было одновременно немного абсурдным и правильным. Он помнил эту усмешку из Ингольштадта.

Они доели. Рита убрала в сумку пустой термос и остатки. Встала. Надела пальто.

— Мне надо к маме, — сказала она. — Обещала помочь с чем-то.

— Иди.

Она пошла к двери. У двери остановилась, не оборачиваясь.

— Витя.

— Да.

— Здесь хорошо будет. — Она говорила просто, как говорят про погоду. — Комната правильная.

Вышла. Дверь закрылась.

Краснов сидел на подоконнике ещё несколько минут после того, как затихли её шаги на лестнице. За окном уже темнело — рано, по-ноябрьски. Фонарь во дворе зажёгся.

Он думал о том, что она сказала: живёшь как будто знаешь куда. Это было точное наблюдение, и оно было немного пугающим — не потому что неправда, а потому что правда была сложнее. Он знал куда не потому что умнее, а потому что уже был там и вернулся. Это не мудрость — это память. Разница принципиальная, и он не мог объяснить её никому.

Рита не знала этого. Она видела человека, который живёт с направлением, и думала, что это его свойство. Это было его свойство — но не врождённое. Приобретённое странным образом, который она никогда не узнает.

Он встал. Начал