Медведев. Книга 9. Сила - Гоблин MeXXanik

А Зубов тем временем уже открыл внутреннюю дверь, за которой начинался коридор в глубину отделения.

— Пойдёмте, — повторил он. — Ваш знакомый ждёт.

И по тому, как именно он произнёс последнее слово, я понял: добровольное появление Платонова насторожило не только нас.

— Дежурный сперва решил, что обознался, — не оборачиваясь, произнес начальник отделения. — Потом Платонов сам документы предъявил и сообщил, что разыскивается нашим ведомством.

Морозов хмыкнул.

— Удобный подозреваемый.

— Мечта следователя, — согласился Зубов. — Ещё бы показания сам написал.

В коридоре уже не было той открытости, что в холле. Двери стояли чаще, на каждой висела небольшая табличка с фамилией или названием отдела. Навстречу нам прошёл молодой жандарм с папками под мышкой, следом за ним седой синодник в сером облачении, державший металлический чемодан с нанесёнными на крышку защитными знаками.

— Привыкаете друг к другу? — спросил я, кивнув вслед синоднику.

Зубов усмехнулся.

— Медленно, но неотвратимо, — согласился он. — Жандармы считают жрецов слишком осторожными, а жрецы жандармов — слишком самоуверенными.

Ближе к дальнему концу коридора людей становилось меньше, а защита — наоборот, заметнее. На стенах появились дополнительные знаки, над дверями висели небольшие металлические пластины, а светлые линии контура вдоль пола шли уже почти непрерывно.

Зубов остановился перед массивной дверью в конце коридора и положил ладонь на металлическую ручку:

— Когда службу создавали, выяснилось, что обычная камера хороша для обычного человека, — обернувшись к нам, пояснил он. — А если задержанный умеет через стену ходить, становиться дымом или растворяться в ближайшей луже — тут уже начинаются сложности. Вот Синод и помог. Идемте.

Он открыл дверь, и я заметил уходящую вниз лестницу.

— А это не нарушает права задержанных? — уточнил я, спускаясь вслед за начальником отделения.

— Синодники говорят, что нет, — не оборачиваясь, ответил Зубов. — Да и жалоб не поступало. Пока.

— А градостроители что говорят о перепланировке? — поинтересовался Морозов.

— И от них жалоб не было, — прозвучал меланхоличный ответ.

Мы спустились в узкий коридор. Кирпичная кладка была новой, поверх неё местами шли светлые металлические полосы, соединённые в простой геометрический рисунок. Возле некоторых дверей висели небольшие таблички с обозначениями, смысл которых я не понимал.

Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, за которыми царила тишина, и остановились у створки, рядом с которой сидел читающий газету жандарм. Увидев начальника, страж правопорядка тут же поднялся.

— Всё спокойно, — отчитался он.

— Как там наш задержанный? — уточнил Зубов. — Не буянил?

Жандарм покачал головой:

— Никак нет.

— Просил что-нибудь?

— Воды только. От еды по-прежнему отказывается.

— Его проверяли жрецы? — спросил я, и жандарм кивнул:

— Конечно. Никаких следов воздействия на разум не обнаружено.

— Вот оно что, — пробормотал я.

По всему выходило, что Платонов и правда действовал по своей воле и на свое усмотрение.

— К нему кто-нибудь приходил? — поинтересовался Морозов. — Может быть, защитник. Или человек, который попытался бы договориться, чтобы его выпустили скажем… под залог?

За жандарма ответил Зубов:

— Подобные залоги у нас порицаются, Владимир Васильевич, — строго ответил он, глядя на воеводу.

— Понимаю и всецело одобряю, — согласился Морозов. — Но… приходили или нет?

— Никого у него не было, — буркнул начальник нового отделения.

Мы с воеводой переглянулись. Бросающий Кости действительно отказался от Платонова. Договор был расторгнут и покровительства больше не существовало. Вот только сам Платонов, похоже, не слишком по этому поводу переживал.

— Его уже допрашивали? — уточнил я.

— Только установили личность и зафиксировали добровольную явку. Он сказал, что сперва хочет поговорить с князем. Вот я за вами и послал.

Морозов усмехнулся:

— Ясно. Ну, давайте побеседуем.

Он кивнул жандарму, но тот сперва покосился на Зубова. И только после разрешения начальника отдела, отпер дверь. Потянул на себя противно заскрипевшую створку, и от этого звука я невольно поморщился.

Воевода первым шагнул в камеру. Я последовал за ним. Застыл на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осмотрелся.

Камера была небольшой. Отгороженный стеной угол, в котором, очевидно была уборная, рядом небольшой, прикрученный к полу умывальник. Кровать у противоположной стены, да небольшое окно под самым потолком, которое пропускало скудный свет.

Платонов неподвижно сидел сидел на кровати, глядя в пол и едва мы вошли, он поднял голову и уставился на нас. И заметив на себе его взгляд, я замер. Потому что за последние дни в моей памяти закрепился другой его образ. Холодный, уверенный исполнитель желаний, за спиной которого была сила Древнего, и даже если сам Бросающий Кости не вмешивался напрямую, это чувствовалось.

Сейчас ничего подобного не было. На нём была обычная серая рубашка и такие же серые брюки. И только присмотревшись, я заметил на одежде вышитые охранные знаки, которые наверное гасили силу старшего народа.

Платонов криво усмехнулся. И я заметил, что выглядел он уставшим. Волосы были растрепаны, а под глазами залегли тени. Но сломленным он не выглядел. А в его взгляде я видел всё ту же неприятную уверенность.

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — произнёс он. — Рад, что вы так быстро приняли мое приглашение о встрече, отложив все свои несомненно важные княжеские дела.

Его взгляд переместился на Морозова.

— Владимир Васильевич, — с усмешкой произнес он и кивнул. Воевода нахмурился и я заметил, как в его глазах мелькнул гнев. Впрочем, Морозов быстро совладал с собой:

— Рад, что память не отшибло, и вы помните, как меня зовут, — произнес он.

—