День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Машина останавливается у чёрного хода одноэтажного невзрачного здания. Двери открывают, мне помогают войти, подхватывая под руки — уже без злости и нервяка.

Менты заводят внутрь.

Вытрезвитель встречает меня запахом хлорки, влажных стен и кучей других запахов.

Мы шагаем по узкому коридору, стены которого покрашены зелёной масляной краской до половины.

Краска в некоторых местах облупилась.

Под ногами плитка. В конце коридора, у кабинета, нас встречает санитар в халате, кивает менту:

— Один?

— Один.

— Вроде не сильно бухой, чё привезли-то?

Санитару явно лень меня оформлять, и я уже думаю, как бы мне притвориться пьяным, но менты отвечают:

— Бухой, бухой! Принимай студента. Драка в пивной.

Санитар вздыхает:

— Ладно, давайте, — он пожимает менту руки, потом строго обращается ко мне: — Пошли! Не вздумай мне тут чудить. Предупреждаю сразу: будешь буянить — вколю лошадиную дозу успокоительного, на месяц идиотом станешь. Усёк?

Менты разворачиваются и уходят, а меня провожают в ближайшую комнату — «приёмную», пропахшую дешёвым табаком.

Дежурный медбрат, усталый мужик лет сорока с синими кругами под глазами, дымит сигаретой без фильтра и даже не поднимает голову при моём появлении.

— Документы есть?

— Документов нет.

Он со слов записывает фамилию, имя, отчество, год и место рождения.

— Понятно. Раздевайся до трусов. Вещи на стол. Деньги есть?

— Есть.

— Сколько?

— Около двух рублей осталось.

Он кивает головой.

Снимаю рубашку и штаны. Медбрат быстро, привычно обшаривает карманы, проверяет швы, выворачивает носки.

Находит мелочь, карту гостя, записывает сумму в журнал, даёт мне расписку, убирает вещи и деньги в коробку.

Он бегло осматривает моё тело.

Слушает лёгкие, светит фонариком в зрачки, замеряет давление. Даёт дунуть в спиртометр. Записывает что-то в журналы. Потом кивает:

— Трезвый, зараза. Чего тебя привезли. Ну и ладно. Всё равно до утра никуда тебе не деться. Придется спать здесь.

— Я и не стремлюсь свалить.

— Как самочувствие? Жалобы, пожелания есть?

— Жалоб нет, самочувствие отличное. Можно небольшое пожелание? Вы не могли бы меня поместить в ту же камеру или комнату, не знаю, как у вас называется, куда поместили Зверева Анатолия Тимофеевича?

Медбрат медленно поднимает на меня глаза.

— Ну, это такой художник, он немного бомжевато выглядит…

Спасибо за подписку, приветствую каждого

нового и старого подписчика, люблю вас всех.

Взгляд медбрата тяжёлый. Он затягивается сигаретой и выпускает облако табачного дыма, прищуривается:

— Кем он тебе приходится?

— Да никем, просто хороший знакомый.

Он опускает голову.

— Ничем помочь не могу.

— Почему?

— Ты опоздал.

— Да что это такое? Я везде сегодня опоздал! В котором часу его выпустили?

— Его не выпустили, а увезли.

— Как это?

Он снова поднимает глаза:

— Умер твой хороший знакомый.

— В каком смысле — умер?

Я не верю своим ушам.

— В прямом. Человек умер.

— От чего он умер?

Я стою в растерянности.

— От алкоголизма умер, от чего же ещё. Хороший мужик этот Толик. Был. Он у нас тут часто гостил, иногда даже сам приходил, хотя у него вроде как есть квартира на Арбате.

— Да, я слышал об этом. Но он не мог вот так вот, точнее, петля не могла его от меня таким образом изолировать.

Медбрат снова смотрит на меня внимательно:

— Студент, ты не бредишь? Какая петля? Ты о чём?

— Да нет, это я о своём. Так бухать — это значит самоубиваться, любой поймёт, что он так в петлю лез.

Медбрат теряет ко мне интерес.

Он достаёт пачку квитанций, спелёнутых резинкой.

— Ты тут в первый раз?

Я киваю.

— Ты в курсе, что у нас тут не Лас-Вегас и не отель «Ритц»? Пребывание у нас платное. Государство не собирается вас, алкашей, за свой счёт в человеческий вид приводить. На входе получишь квитанцию, нужно будет оплатить двадцать рублей.

— Двадцать рублей? Что так дорого?

У меня глаза лезут на лоб.

— А бухать не дорого? Скажи спасибо, что я тебе ещё не отправил на промывку желудка.

Пожимаю плечами:

— Спасибо.

— Миш, отведи его, — выкрикивает медбрат в коридор.

В проёме тут же появляется санитар. Оказывается, он всё это время сидел на лавочке и слушал наш разговор.

Я выхожу вместе с ним в коридор в одних трусах. Майки на мне нет.

В конце коридора замечаю скучающего милиционера, видимо, он тут для усмирения буйных.

Ещё раз прошу санитара:

— А можно меня в палату, где художник Анатолий лежал?

— У нас одна палата — единственная.

— Извини, братан, а ты его нашёл? Ну… мёртвым?

— Допустим, а что?

— А как он умер?

Анатолий, хоть и был алкашом, но в нём чувствовалась ещё жизненная сила, когда я его видел в последний раз.

Говорят, они очень живучие и организм борется до последнего.

— Просто взял и умер.

— Просто?

— Я не патологоанатом, отстань.

Чуть подумав, он добавляет:

— Это правда, что ты троих чуваков с мачете в пивной раскидал?

— Не троих, а двоих, и не с мачете, а с шилом и ножиком. Правда.

Санитар кивает головой.

— Тогда я тебе не советую об этом здесь болтать, люди тут разные бывают. Понял?

Я киваю.

Он останавливается у железной двери с решёткой вместо окна.

— Душ я тебе не предлагаю, вижу, и так чистый, да и тебе там не понравится. Поссать, посрать надо? В «номере» нельзя, обоссышь, испачкаешь, будешь мыть голыми руками. Понятно?

Я машу головой. Понятно. Почти как в тюрьме.

— Тогда давай, проходи, чувствуй себя как дома.

— Но не забывай, что ты в гостях, — добавляет зевающий мент, прикрывая рот рукой.

— Спасибо.

Я вхожу в «комнату отдыха». С потолка висит одинокий провод, который заканчивается чёрным патроном с тусклой лампочкой.

Стены всё так же покрашены масляной краской до половины, но на этот раз в бледно-салатовый.

Видно, что её сильно разбавляли при покраске, облезлой в местах, где её часто трогали плечами.

В помещении десять коек, больше похожих на деревянные нары — грубые, тяжёлые, две из них заняты.

К моему удивлению, все свободные застелены.

Чистые простыни, аккуратно заправленные, поверх —