Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Покачиваясь от слабости, я прошёл дальше по течению. Раздевшись, лёг в воду и ощутил несравненное блаженство, изредка делая глоток. Хорошенько отмокнув, замочил одежду и принялся рассматривать доступные части тела.

Руки и ноги подростка — похудевшие, но жилистые, на ладонях заметны мозоли. Кожа смуглая, но не сильно, словно покрытая лёгким загаром. Чёрные волосы до плеч, не кудрявые, а с лёгкой волнистостью. Я медленно провёл руками по лицу: прямой нос, большие глаза с длинными ресницами, немного полные губы, выраженный подбородок. Зубы все на месте.

Судя по всему, я попал в тело подростка лет четырнадцати, пятнадцати, плюс-минус год. Сжал и разжал кулаки — чувствовалась тренированность рук и ног. Просто сейчас я был ослаблен обезвоживанием и голодом.

Чувство притуплённости голода пропало моментально, когда я почуял запах пищи, готовившейся в трёх котлах. Надев сырую одежду, я вернулся к телеге, в которой ехал. Ко мне подошёл Матвей с деревянной тарелкой жидкой каши и куском сухой лепёшки. Увидев меня, он протянул тарелку:

— На, ешь, найдёныш.

Я склонился в лёгком поклоне и взял чашку. С трудом сдерживаясь, чтобы не смести кашу одним заходом, стал есть медленно, тщательно следя за тем, как она проваливается в желудок. Понимая, что после длительного голодания не стоит заталкивать в себя много и сразу, я ел осторожно.

После ужина я сходил к речке, помыл чашку и сел, прислонившись к колесу. Думать ни о чём не хотелось. Полудрёма навалилась сама собой.

— Эй, найдёныш, иди к нам, — позвал меня Охрим.

Все три казака сидели у маленького костерка и кипятили воду в котелке. Дрова возили с собой: в степи топливо было в дефиците — приходилось использовать и кизяк, сухие отходы жизнедеятельности вьючных животных.

Я сделал вид, что не понимаю, и лишь после повторных знаков подошёл к компании казаков и сел рядом.

Матвей налил в деревянную чашку напиток и протянул мне. Я с лёгким поклоном принял чашу и пригубил горячий напиток. Явно травяной настой. Чувствовалась отдушка чабреца, душицы и иван-чая.

— Ишь ты, с вежеством малец. Точно из знатных будет. И не робеет ни перед кем, и страха, по всему, не ведает. Ты глянь, Матвей, как смотрит. Точно мы у него в охране служим.

Матвей, слушая Охрима, внимательно рассматривал меня. Потом, указав на себя, сказал:

— Я Матвей. Ты?..

Выдержав паузу, я ответил:

— Искандер.

— Откуда ты, Искандер? — спросил Охрим на татарском.

Я сделал вид, что обдумываю очередной вопрос, и, попросив у Матвея кинжал, нарисовал на земле очертания Северной Африки.

— Эфиопия. Адал, — указал я на территорию за Эфиопией. — Я жить там, — сказал я на татарском.

— Эфиоп, значит, — почесал затылок Охрим. — Эко тебя занесло, Искандер. Слышь, Матвей, а где это Эфиопия?

— Да я откуда знаю. Наверно, где Туретчина, только дальше на юг.

— Ладно, поздно уже. Возьми, — Матвей протянул свёрток плотной материи. — Укройся.

Я взял сверток и вернулся к телеге. Завернулся в рогожу и лег под телегу и сразу провалился в сон.

На следующий день боярин Пронин распорядился дать ещё один день отдыха. Оставался последний, самый тяжёлый переход. Мы делали максимально большой запас воды, так как следующая ночёвка планировалась в месте без водных источников.

Ещё раз хорошенько помывшись и прополоскав одежду, я лежал на рогоже и размышлял о своём нынешнем положении. Я — тринадцатилетний подросток, а может, и четырнадцати лет. Судя по развитию, скорее второе. Рос я, видимо, в семье с достатком: на теле не было видно следов недоедания или перенесённых болезней. Тело привычно отзывалось на мои действия, реакция и скорость движений были на уровне. Немного подвигавшись, я убедился, что его обучали владению холодным оружием, чувствовал, что смогу стрелять из лука. Естественно, оружие должно соответствовать моему возрасту: лук взрослого воина я однозначно не натяну. Из имущества — только то, что на мне. Даже ложки своей не было.

Солнце припекало всё сильнее. Я натянул высохшую одежду и расчесал пальцами волосы. Чистота и свежесть приятно взбодрили. Только я подошёл к своей телеге, как меня окликнул один из ближников боярина.

— Эй, малец, пошли. Боярин зовёт.

Я сделал вид, что не понял.

— Э… басурман чёртов. По-нашему не разумеешь?

Тут подоспел Матвей.

— Чего пристал к мальцу? Не разумеет он по-русски.

— Боярин поговорить с ним хочет, — с досадой бросил холоп.

— Пошли, Искандер. Боярин зовёт, — сказал Матвей по-татарски.

Мы подошли к телеге, под навесом которой сидел Пронин. Лет тридцати, русобородый, с усами. Встретил он меня взглядом равнодушным, лишь с малой толикой интереса.

— Кто такой? Из каких будешь?

Матвей перевёл, тщательно выговаривая слова.

Я коротко изложил свою версию.

— Родом из Андала, что на границе с Эфиопией. Шёл с торговым караваном в Казань. Где-то в пути на нас напали татары. Кто такие, какие — не знаю. Много их было. Мне удалось уйти на своём скакуне. Гнались за мной день. Конь пал — без воды, от долгой скачки. Я два дня шёл пешком, сколько хватило сил, а потом потерял сознание.

Матвей переводил, с трудом меня понимая. Кое-где додумывал, но в целом передал верно.

— Ты христианин? В Эфиопии, насколько мне ведомо, христиане живут, — спросил Пронин.

— Нет. Я мусульманин. И не эфиоп.

— Из Эфиопии, значит, — пропустил моё уточнение боярин. — Из какого сословия?

Я промолчал, глядя ему в глаза.

— Чего молчишь, эфиоп? — повторил Пронин.

— Не пытай мальца, боярин. Не хочет он сказывать, кто и из каких будет. Может, пообвыкнется — сам расскажет. Но скажу тебе: не простого он рода. Не из торговых, не из купеческих. Тут повыше будет.

— С чего взял?

— Приглядывал я за ним. Как ест, как держится. Дважды уже мылся. За собой следит. Среди нас не робеет, глаз не прячет. Смотрит как на равных.

— Вона значит как… — протянул боярин, рассматривая меня с большим интересом.

— Ты не гони мальца, боярин. Кто знает, как всё обернётся. Глядишь, и пригодится тебе. Верь слову моему, боярин. Ох, не прост малец. Искандером кличут, — в очередной раз произнёс Матвей.

— Ладно, пусть идёт с нами. Поглядим, может,