Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен
Весь день караван готовился к переходу. Ракша, ближник боярина, неспешно обходил обоз, внимательно осматривая телеги и проверяя готовность к дальней дороге. Кряжистый и молчаливый, он сразу внушал уважение — было видно, что это опытный и умелый воин. Ракша делал краткие замечания, а иногда отвешивал оплеухи нерадивым возницам, подмечая малейший непорядок.
Особое внимание он уделял десяти телегам с товаром, купленным боярином: дорогие ткани, восточные пряности и прочие ходовые товары. Это было основное прикрытие его тайной миссии, и охрана, естественно, уделяла этой части каравана больше всего своего внимания. В остальных телегах везли дорожный припас и бурдюки с водой. Охрана ехала верхом, остальные шли пешком. Скорость движения была очень низкой. Кормили один раз в день, во время вечернего привала.
Дойдя до телеги, где я обосновался, Ракша недовольно поморщился и проскрипел:
— Чего расселся? Помоги вознице. Зря, что ли, кормим тебя, нерусь? И чтобы больше я не видел тебя в телеге — иди пешком, как все.
В его голосе сквозила нескрываемая неприязнь.
— Чего пристал к парню, Ракша? Боярин позволил ему идти с караваном, — заступился Матвей.
— Тебя не спросил, голозадый. Сказано было идти, а не ехать, — выделил последнее слово Ракша.
Желваки на лице Матвея заходили ходуном.
Видя нарастающую напряжённость, я спросил:
— Что он говорит?
— Говорит, что ты должен помогать вознице и идти пешком, — ответил Матвей, не сводя глаз с Ракши.
— Я буду ходить ногами, — спокойно ответил я, подразумевая, что помогать вознице не намерен, давая понять, что это унижает моё достоинство.
— Хорошо, Ракша, он пойдёт пешком, но помогать вознице и делать холопскую работу не будет. Невместно ему это, — произнёс Матвей с каким-то удовлетворением.
— Вона как… невместно, говоришь, — прищурился Ракша, глядя на меня.
— Послушай, Ракша, у тебя целая толпа выкупленных — вот и пользуй их. Чего к парню пристал?
Немного подумав, Ракша недовольно проворчал:
— Чтобы пёхом шёл. Увижу в телеге…
Не закончив, он развернулся и пошёл дальше.
— Ничё, Искандер, айда чайку настоящего погоняем.
В этот раз мы пили настоящий китайский чай. Охрим попросил Сулиму, и тот выложил из мешочка сухофрукты, изюм и курагу.
— Ты ешь, Искандер, не журись. Оно всяко бывает, — успокаивающе проговорил Сулима. — Ракша — он человек боярский, холоп его. Служба у него такая — боярский интерес блюсти. Так что, братцы, как ни мани меня пряником боярским — ни в жисть в услужение не пойду по своей воле.
— Не кажи гоп, Сулима. Жизнь — она такая стерва, такое учудит порой, что оглянуться не успеешь, как с ярмом холопским окажешься али в рабы попадёшь. Не дай бог судьба такая, прости меня, господи, грешного, — перекрестился Матвей.
Чего смотришь? Не понимаешь? — с сожалением проговорил Матвей, поймав мой внимательный взгляд. — Ешь, малой, ишь как исхудал.
Матвей и сам не мог взять в толк, чем так запал ему в душу этот малец. Может, поведением — не по годам необычным. А может, взглядом. Проницательным, понимающим, будто видел он Матвея насквозь. От этого взгляда поднималось в груди что-то давно забытое — желание защитить, укрыть от бед. Матвей чуял: скажи Искандер слово — и он выполнит. Любой приказ. Ни к кому прежде он такого не чувствовал. Ни к кому. Тем непонятней Матвею было это чувство и то что нечто подобное испытывают Охрим и Сулима.
Боярин Пронин сидел под навесом и пил чай. Долгая дорога изрядно утомила его — он чувствовал, что потерял не меньше пуда веса. Впрочем, и самочувствие его заметно улучшилось: одышка прошла, появилась лёгкость. А главное — товара в караване собралось столько, что прибыль ожидалась немалая. Оставалось лишь довезти всё это до дома в целости и сохранности.
— Иван Фёдорович? — отвлёк его от раздумий Ракша.
— Чего тебе? — недовольно проворчал боярин.
— Что делать с этим нерусём?
— С кем?
— Ну с этим, что к нам прибился.
— Эфиоп, что ли?
— Ну да. Хотел я его заставить вознице помогать — так нет же, невместно ему. На вас ссылается, будто вы позволили ему в праздности ехать. Мелкий, а с гонором. Да ещё казаки вмешались.
Сам Пронин так и не определился, зачем ему сдался этот эфиоп. Но сам факт сомнения в его приказе…
— Ты вот что, Ракша: оставь этого эфиопа. Ежели я приказал — значит, так надо. Понял ли?
— Да, боярин, как прикажешь.
— На то есть думки, Ракша. Но ты присматривай за ним со стороны, — смягчил тон Пронин.
— Исполню, Иван Фёдорович, — склонился Ракша в поклоне.
Величать боярина по имени-отчеству позволялось не каждому — только ближним и доверенным, к числу которых относился и Ракша.
Едва стало светать, караван тронулся в путь. Помня наказ Ракши, я шёл рядом с телегой, держась за борт. Возница тоже шагал рядом, чтобы не перетруждать лошадь. Лошади в обозе были занятные — степной породы. Низкорослые, мохнатые, но на диво выносливые и неприхотливые. Воинские кони, конечно, были крупнее и выше, но ненамного.
Я шёл и размышлял. Из разговоров понял, что на троне — малолетний Иван IV, тот самый, что станет Грозным. Впрочем, до этого ещё далеко. Значит, XVI век. Семибоярщина — вот, пожалуй, и всё, что я мог вспомнить навскидку. То, что он не убивал своего сына, — уже давно установленный факт. Да и вообще, период его правления сильно искажён и во многом не соответствует действительности. Кто приложил к этому руку — точно неизвестно. Но несмотря на то что его изображают самодуром и сумасшедшим, это неправда. Сумасшедший не смог бы завоевать Казань и Астраханское ханство и угрожать Европе, которая его всерьёз опасалась. Скорее всего, именно они и вымазали дерьмом и его самого, и время его правления. Я так думаю.
Нынешнее моё состояние полностью соответствовало выражению «гол как сокол»: подросток, а будущее — неопределённое.
Примкнуть к казакам — не выход: шляться по степи, перебиваясь случайными заработками. Правда, можно сколотить отряд и совершать набеги, но, учитывая мой возраст, мысль не самая перспективная. Пойти в услужение к боярину, непонятно кем, — тоже не выход. Быть мелким слугой я не смогу. Что ещё возможно в моём случае? Имея достаточно обширные знания, можно попробовать завести своё производство и, разбогатев, жить поживать да добра