Мюнхенский узел. Книга 1 - Тим Волков
— Знаю.
— Знаешь-то знаешь… Только не рассказывай мне, что ты едешь строить завод и ни о чём другом не думаешь. Я тебя не первый год знаю.
Валдис вдруг пристальней присмотрелся к другу.
«Не проведёшь ведь его!» — про себя улыбнулся Иван Павлович.
— Я просто сосредоточен.
— Сосредоточен? Ну хорошо, пусть будет так, — хмыкнул чекист. — Теперь про твоего Штольца. Того самого, что в Константинополе отстреливался рядом с тобой и получил пулю в руку. Ты тогда докладывал, что он сам предложил совместные заводы, а потом исчез. С тех пор мы его искали: и в Константинополе, где он объявился, и в Берлине, куда он, судя по всему, вернулся. Ни слуху ни духу, словно сквозь землю провалился. А на прошлой неделе приходит письмо из Мюнхена с его подписью. Совпадение? В нашей службе в такие совпадения не верят.
— Я тоже, — признался Иван Палыч. — Хотя письмо вполне безобидное.
— Вот именно. Вежливое, как приглашение на именины. Шпионы так не пишут, если не уверены, что их никто не остановит. — Валдис поморщился. — Либо Штольцу нечего скрывать, либо он очень уверен в себе. Не знаю, что хуже. Так что не обольщайся. Береги себя, для начала.
— Спасибо за заботу. Ты прямо как Анна Львовна.
— С неё и беру пример. — Чекист на миг посерьёзнел и огляделся: рядом никого, только носильщик катил тележку с багажом. — Но спросить я хотел о другом. Помнишь Причулымье? Золото нашли, но не всё. Двести килограммов вывезли на грузовике — Лемке и чех с «Манлихером». Помнишь газеты у них в гостинице? «Фёлькишер Беобахтер», партия из Мюнхена. А теперь ещё и письмо Штольца, и тоже из Мюнхена. Понимаешь?
— Понимаю, — медленно кивнул Иван Палыч. — Слишком много Мюнхена на одну мою командировку.
— Вот и я о том. След Лемке с чехом ведёт на Иркутск, а дальше теряется. В общем, завод заводом, но про золотишко тоже надо довести до конца. Кто знает, может, удастся выйти на след оставшегося груза? Только я тебя прошу, Иван Павлович, без самодеятельности. Если что-то узнаешь — просто сообщай нам. А мы уж подумаем, как быть.
— Хорошо, — кивнул доктор.
— Только без геройства, да?
— Без геройства.
— Вот и отлично. Герои у нас долго не живут, а мне нужен живой доктор. — Он покосился в сторону студентов, где Захар как раз показывал товарищам, как правильно держать картонный чемодан, чтобы не оторвалась ручка. — И парнишку своего с шарфом береги. Глаза горят — это хорошо, но мюнхенские пивные не для сибирских мальчиков.
— Присмотрю.
— И за Анну Львовну с Лилей не тревожься, — добавил Валдис уже тише. — Я буду заходить, пока ты там. Если что понадобится, на фабрике мои люди, они знают, к кому обратиться. Считай, что семья под присмотром.
— Спасибо, Валдис. Правда, спасибо.
— Не за что. Не хватало ещё, чтобы тебя там беспокоило, что дома. И вот что ещё. — Валдис кивнул в сторону соседнего вагона, где светловолосый переводчик вежливо беседовал с товарищем Лобановым. — Рейнхольд. Бумаги в порядке, биография безупречная. Слишком безупречная, по-моему. Проверить глубже не успел, так что при нём лишнего не болтай, а там видно будет.
— Понял.
— Вот и славно. Ну, ступай, поезд ждать не будет. Смотри там в оба, Иван Палыч. А как вернёшься — расскажешь.
Он ещё раз хлопнул доктора по плечу и растворился в толпе так же внезапно, как появился.
Грянул станционный колокол, паровоз протяжно загудел, выпуская белые клубы пара. Иван Палыч поднялся в вагон, Захар полез следом, и вскоре уже высунулся из окна, размахивая шарфом, словно настоящий авиатор. У киоска с газетами седой господин в соломенной шляпе деловито навёл на вагоны небольшой фотографический аппарат — наверное, обычный любитель. Иван Палыч отметил это машинально и тут же забыл. Ненадолго.
Перед самым отправлением он поймал на себе взгляд Рейнхольда: переводчик стоял у соседнего окна и смотрел не на перрон, а на него. Заметив, что доктор смотрит в ответ, он вежливо наклонил голову.
Москва поплыла назад — дачные платформы, огороды, золотые купола в закатной дымке. Иван Палыч сидел у окна и думал о том, что если память ему не изменяла — а в этом вопросе она не изменяла никогда, — то в июле двадцать первого безвестный ефрейтор выйдет из своей крошечной партии, а потом вернётся в неё уже единоличным председателем.
Колёса набирали ход.
Глава 2
В Ригу прибыли под утро. Там шёл мелкий дождик. Латвийские пограничники листали советские паспорта так осторожно, словно те могли взорваться. Товарищ Лобанов терпеливо ждал печатей, прижимая к груди портфель, а Рейнхольд безупречным своим немецким объяснял что-то чиновнику в фуражке с кокардой. Чиновник кивал, потом поставил штампы, ни разу не улыбнувшись.
На перроне Иван Палыч увидел соломенную шляпу. Ту самую, что мелькнула в Москве у киоска на Виндавском вокзале. Седой господин с фотографическим аппаратом покупал у лотошника газеты, потом неторопливо направился к тому же составу и скрылся в вагоне второго класса.
«Любитель, — сказал себе доктор. — Просто любитель». И сам себе не поверил. Слишком уж много насмотрелся таких вот «любителей», которые потом докладывали кому следует о каждом его шаге. Ещё один такой, глазастый?
Дальше поезд пошёл через ровные поля, аккуратные хутора и станции, на которых все надписи были сначала на двух языках, а потом на одном. Лобанов весь день сидел с немецким разговорником на коленях и зубрил слова для переговоров. Время от времени он доставал из портфеля проект договора, водил толстым пальцем по строчкам и бормотал вполголоса:
— Пятьдесят на пятьдесят. Паи поровну, прибыль пополам, лицензия наша, а производство ихнее. Fünfzig zu fünfzig…
Это были главные условия, ради которых его отправили в Баварию, и он твердил их, как заповедь. Рейнхольд, сидевший напротив, слушал с неизменной вежливостью.
— А вот слово «копейка» как будет? — Лобанов нахмурился над разговорником. — Пфенинг, да? Один пфенинг?
— Пфенниг, товарищ Лобанов, — мягко поправил переводчик. — С двумя «н», и ударение на первом слоге. Немцы любят, когда о деньгах говорят мягко.
— Я не немцам, я Внешторгу отчитываться