Галиция - Константин Градов

Полуроту я знал в лицо. Роту пришлось узнавать по списку.

Пополнение пришло после полудня. Семь десятков человек вытянулись по дороге неровной серой колонной: кто в новой шинели, кто в старой летней гимнастёрке под чужой скаткой, кто с винтовкой, ещё пахнущей складским маслом. Приведший их подпрапорщик сдал Михееву пачку бумаг, козырнул и ушёл, будто выгрузил не людей, а семьдесят мешков казённой муки.

Михеев разложил ведомости на ящике. Моя прежняя полурота и остатки соседней давали сто шестьдесят восемь по списку. С маршевыми вышло двести тридцать восемь. Налицо стояло двести одиннадцать; девятнадцать лежали в лазаретах, восемь ещё не отыскались после Городка.

Я прошёл перед новыми медленно. Они следили за мной молча, стараясь угадать, к какому ротному попали. Я глядел на их лица и понимал, что пока не знаю о них ничего: ни кто побежит, ни кто выдержит, ни кто первым прикроет соседа.

Это и было первое, что я понял, приняв роту: людей в ней больше, чем удержит глаз.

Список лежал у меня в полевой книжке, и я носил его при себе, как носят чужой долг. Фамилии в нём были, а лиц за фамилиями — нет. Я выучивал их медленно, по наряду, по перекличке, и злился, что медленно. На войне незнакомый солдат — не строка в списке. Это дыра, через которую к тебе придёт беда: тот, кого ты не знаешь, и заснёт в секрете, и побежит первым, и подведёт там, где знакомый бы вытянул.

К тому же оказалось, что рота — это не полурота, помноженная на два. Это иной зверь. У полуроты забота была одна: драться да не лечь зря; всё прочее лежало на тех, кто надо мной. А ротный, я скоро убедился, дерётся едва ли треть своего времени, остальные же две трети тянет ярмо, о котором в полуроте и не подозревал. Снабжение. Котёл. Сапоги. Подводы. Больные. Пополнение, которое надо приставить к делу. Бумаги, без которых ни патрона, ни сухаря не выдадут. Дисциплина — не та, окопная, что держится сама собой под пулей, а эта, тыловая, дрянная, что разлезается в затишье, как мокрая холстина. Я брался за роту как за боевую единицу, а получил в придачу к ней целое хозяйство — голодное, оборванное; и хозяйство это требовало меня всего, без остатка, и драться-то было некогда.

Фельдфебеля своего я в первый же день оценил и порадовался, что хоть он попался толковый. Звали его Михеев — кряжистый сверхсрочник лет под сорок, из тех, на ком держится строевая часть, покуда офицеры приходят и уходят, кого ранят, кого убьют, кого переведут. Он принял меня без подобострастия и без фронды, оглядел спокойно, оценил так же, как я оценивал его, — и, видать, остался не вовсе недоволен, потому что в первый же вечер пришёл с ротными бумагами и стал докладывать дело, не пряча прорех.

— По списку двести тридцать восемь, ваше благородие, — он водил заскорузлым пальцем по графам, и палец не дрожал, шёл по строкам ровно, как идёт коса по знакомому лугу. — Налицо двести одиннадцать. В лазарете девятнадцать, в нетях восемь. Сапоги худы у трети, у иных и вовсе по-летнему, а сами видите, какая осень — грязь да сырь, к зиме клонит. Шинелей недостача. Котёл третьего дня привезли пустой — обоз застрял на переправе. Приварку я добыл на стороне, да много ли добудешь.

— Сапоги добывай, Михеев, — сказал я. — Любым путём. Шинели тоже. Я к интендантам сам поеду, кланяться.

— Кланяйся, ваше благородие, да с пустыми руками не езди, — отозвался он рассудительно. — Им поклон не дорог. Им трофейное подавай аль спирту.

Я повёл бровью про себя. Этот урок я уже прошёл ещё прапорщиком. Тыл везде один, что под Гнилым, что здесь: не словом берётся, а из-под полы.

Назавтра я обходил роту по-хозяйски, как обходят запущенный двор, — не глядеть, а считать. И насчитал прорех больше, чем доложил Михеев, потому что иные прорехи в бумагу не лезут. У одного отделения котелки были раздёрганы по рукам, и в строю выходило, что на двоих посуда одна; у другого винтовки стояли нечищены, в окалине, и хозяева их встречали меня без вины, привычно, как встречает человек, давно отвыкший, что с него спросят. Караулы несли спустя рукава: подошёл я ночью проверить секрет — а оба солдата спали, привалясь к плетню, и не окликнули, и не встрепенулись, покуда я не наступил одному на сапог. Будь я австриец — снял бы обоих ножом, и роту бы вырезали сонной. Я их не бил. Поднял, поставил, объяснил коротко и зло, что почём; а сам думал, что роту мне досталось не вести в дело, а сперва отучать от тыловой дрёмы.

Хозяина у новой роты, я скоро понял, не было с самого её рождения. Прежнего ротного убило под Городком, прочих офицеров там же выбило, а после боя мою полуроту свели с остатками его людей и добавили маршевое пополнение. До Городка те держались при своём командире; после него в одном строю оказались люди разной выучки, разных частей и разных привычек. Дисциплина ещё держалась на унтерах да на памяти старого порядка, но общего порядка у новой роты пока не было вовсе. Под пулей такая рота, может, и подберётся — там подбирается всякий. А вот в затишье, в грязи, на пустом котле она гнила потихоньку, и гниль эту надо было вычищать раньше пуль, покуда не дошло до дела.

* * *

Вытягивать роту я положил единственным способом, какой знал, — через костяк.

Других путей не было. Объять две сотни одному, перелить в каждого свою науку — на это не хватило бы и десяти меня. А вот закваски у меня была горсть, зато настоящая, и через неё я и положил поднять всё тесто.

Я рассовал их по роте с умыслом, не кучей. Бородача поставил отделенным над самой зелёной частью пополнения: пусть необтёсанные глядят на спокойного да обстоятельного, спокойствие заразительно. Сибиряка, молчуна и следопыта, отрядил в ротную разведку, и при нём оставил двух-трёх посмышлёнее, кому передавать его лесную науку. Сорока ходил при мне дядькой без должности — но должность его была, может, важнее