Галиция - Константин Градов

— Офицеров её повыбило, ты сам видел: кого наповал, кого в лазарет, поручик с раздробленной ногой едва дышит. Строевых не осталось вовсе. А офицеров нынче во всей дивизии недохват. Твою прежнюю полуроту да остатки соседней сводят в одну роту. Ты теперь подпоручик, старший из тех, кто в строю уцелел, да ещё и тот, кто вчера к этим людям прорвался, собрал их под огнём и довёл дело до конца. По всему — тебе. Так наверху и порешили, а я под тем подписался первый.

Я слушал. Окунев не стал сыпать ни числами, ни именами, ни кому что в строю недостаёт — он этого, должно быть, и сам толком не знал, бумага была свежая. Сказал главное: рота сырая, сборная, без офицеров, и принимать её надо не после, не обустроившись, а нынче же, немедля, потому что война смены не ждёт.

— Принимай нынче, — подтвердил он, словно подслушав. — Завтра уж за неё с тебя спрос. Обживёшься после, в деле. Перво-наперво — погляди, что тебе досталось, своими глазами. Бумаге не верь, бумага врёт. Верь строю.

— А охотники? — спросил я. Это была первая моя забота.

— Охотники при тебе, куда им от тебя деться. Команда твоя теперь — внутри роты. Ты ею роту и держи. Как — сам сообразишь, не маленький. Это уж твоё дело, ротного.

Он не стал расписывать мне, как именно держать, кого к кому ставить, чем латать прорехи, — оставил это на меня, и правильно сделал: своей роты я ещё не видел, а решать наперёд, не видя, — пустое. Он только глядел на меня сбоку, оценивающе, и в усталых его глазах сквознуло что-то вроде доброй насмешки.

— А шашку-то почисти. Анну на неё цеплять. И сам подберись: офицер ротный, не охотник растрёпанный. На тебя теперь рота глядеть будет, как ты ходишь да как держишься. По командиру и рота.

* * *

Назад от Окунева я шёл медленно и нёс в себе разом и чин, и роту, хотя пришли они ко мне по разным счетам.

Чин и Анна шли давно. Их начинали писать по прежним делам, дополняли новыми, таскали из папки в папку, придерживали и снова пускали. Они принадлежали прошлому, которое только нынче догнало меня на галицийской дороге.

Рота пришла из вчерашнего. Из пустого места, оставшегося после убитого ротного и раненых офицеров. Из людей, которых я собрал у кладбищенской стены и повёл на гребень, потому что больше вести было некому.

Оттого радоваться чину и бояться роты приходилось одновременно. Орден на эфес был платой за уже сделанное. Рота — авансом за то, чего я ещё не умел.

Полуротой я водил полтораста; командой — пятерых охотников. А теперь под рукой моей шло куда больше прежней полуроты, и половины я не знал в лицо. Спать мне отныне предстояло над двумя сотнями чужих имён, из которых в первом же деле кто-нибудь да не встанет — по моему слову, по моей ошибке, по моему недогляду.

Чин я мог принять чисто: за ним стояли прежние дела, которые уже случились и за которые уже заплачено. Роту принять чисто не выходило. Её дали потому, что вчера из строя выбыло четверо офицеров и место ротного осталось пусто. Не выбей та высота четверых — ходил бы я при поручике младшим, а он лежал бы теперь не в лазарете с раздробленной ногой, а тянул свою лямку сам.

Получалось странно: бумага наградила меня за прежнее, а война повысила в ответственности за один день. Отказаться от роты было нельзя. Некому было её взять, да и кому от моего отказа стало бы легче.

* * *

К батальону я вышел затемно. Я не пошёл сразу к ним — постоял в темноте, поодаль, поглядел на огонь издали. Завтра встану перед этой ротой новым их ротным, и они будут глядеть и ждать моего слова, и от того, как я его скажу и как поведу их, зависеть будет, сколько из них доживёт до зимы.

Но прежде сделал ещё одно. Сел на пень у плетня, достал огрызок карандаша да клочок бумаги. Письмо домой, в Калугу, всё откладывал — а тут подумалось: надо. Чтоб дома знали: жив сын, цел, произведён в подпоручики.

Я разгладил клочок на колене и в потёмках, на ощупь почти, вывел несколько ровных, бодрых строк. Что жив, что здоров, что по прежним боевым делам произведён в подпоручики и принимаю роту. Чтоб не тревожились. Кланяюсь всем — Петру Михайловичу, и Лизе, и ей. О Городке, о высоте, о костромиче — ни слова. Про такое домой не пишут. Карандаш крошился о шершавую бумагу, грифель ломался, и буквы выходили крупнее и кривее, чем хотелось; я перечёл — бодро, складно, не подкопаешься. А ведь это рука Северцева выводила бодрые строки матери Северцева, женщине, которую я, Алексей, в глаза не видел и не увижу. Прочтёт, поди, заплачет от радости над сыновним крестом — и сквозь складные строки сердцем учует что-то неладное, чужое, не своего Колю. Я свернул письмо и сунул в карман — к часам да к оплавленной пуговице. И пошёл наконец к костру.

Сорока подвинулся, дал мне место, поглядел снизу, внимательно, и ни о чём не спросил, как не спрашивал никогда, а понял, должно быть, по лицу, что воротился я не пустой.

— Ну, вашбродие, — сказал он тихо, набивая трубку, — сказывают, поздравить тебя надобно. Слух прошёл — в подпоручики тебя произвели.

— Произвели, Лукич. Подпоручик теперь. И роту принимаю.

Он покивал, помолчал, раскурил наконец трубку — впервые за двое суток, — пыхнул дымком в темноту, поглядел в огонь.

— Рота. Дело доброе. Только велика она, рота-то, после нашей-то горстки. Народу прибудет — чужого, зелёного. Намаешься ты с ним поначалу, вашбродие, ох намаешься. А приладится — будет рота. По тебе будет рота, не сумлевайся.

— Намаюсь, — согласился я. — Да приладим помаленьку.

Мы посидели молча. Костёр осел, угли подёрнулись пеплом. Сорока докурил, спрятал трубку и принялся ковырять в ней гвоздиком — неспешно, обстоятельно, как всегда, когда говорить было не о чем. Я тронул пальцами эфес шашки — там, где завтра ляжет красный крестик. Сталь была гладкая, холодная, и не было на ней пока ничего. Сидел, грел над углями руки и поглядывал на своих, на молодых, что жались к