Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

Длинный коридор — и я в комнате ожидания.

Я тут не один: кроме меня человек семь — разного вида и разной важности — сидят, каждый по своей надобности.

Но одного посетителя я узнал сразу. Да его, пожалуй, любой россиянин — в любую эпоху — узнает.

Светоч русской поэзии — частично, впрочем, мною обкраденный, — прославивший её на века. Самолично — Александр Сергеевич Пушкин!

И выглядит он лучше меня. Свежее как-то.

А я ведь слышал — в ссылке он, в имении своём. Однако ж вид у него самый что ни на есть цветущий.

Ай да Пушкин… ай да сукин сын!

Глава 16

Смотрю на поэта с неподдельным интересом и понимаю — не такой он, как на портретах. Обычный молодой повеса. Живой. И даже чересчур.

На месте не стоит — с ноги на ногу переминается, с любопытством оглядывая комнату и гостей. Глаза бегают, цепляют то одно, то другое.

На мне вот взгляд задержал, но, не признав, перевел взгляд на одну пышную молодую тётку в таком же пышном платье с декольте. На такую грех не посмотреть.

Есть же бабы в русских селениях… Тьфу, не туда заехал… среди дворянок тоже, оказывается, попадаются экземпляры. Дама просто пышет здоровьем. Кровь с молоком, как говорится. Щёки налитые, плечи широкие, всё при ней… и даже, пожалуй, с запасом. Такая, верю, и пятерых, и десятерых даже запросто родить сможет.

И, судя по выражению лица Пушкина, он с моими расчётами полностью согласен.

Разумеется, ни о каком «пропустим даму вперёд» тут и речи быть не может. Перед императором все равны… вернее, все одинаково ничтожны, пока он сам не решит, кого удостоить вниманием. Кого позвать, когда позвать и в каком порядке — это уже его, царское, дело. Остальным остаётся только стоять и ждать.

И первым удостаивается чести не дама и даже не Пушкин, а седой старец — сухой, строгий, в чёрном одеянии духовного звания. Судя по виду — кто-то из высших священников: то ли архимандрит, то ли кто ещё поважнее.

Я же всё это время наблюдаю за молодым поэтом и тихо улыбаюсь своим мыслям.

Гений. Задира. Мот. Бабник. Игрок.

Так, кажется, о нём и писали современники. И ведь ни одно из этих качеств у меня особого осуждения не вызывает.

Ну, гений — это вообще без комментариев.

Задира — значит, с характером, в обиду себя не даст.

Мот — отчего бы и нет, коли деньги водятся?

Бабник… тут, как говорится, дело житейское.

Разве что играть он мог бы, конечно, и поменьше.

Старик вышел так быстро, будто только поздороваться с государем и заглядывал. Однако ж вид у него был вполне довольный. Хотя, может, просто умеет держать фейс.

— Господа, Пушкин и Голозадов здесь? — из кабинета Николая вышел статный и важный придворный.

— Здесь, — отозвался я.

И почти одновременно со мной — Пушкин:

— Да, здесь. Я — Пушкин.

Вот же зараза… Специально ведь уточнил, чтобы ни у кого даже мысли не возникло перепутать. Нас тут двое, и кто Голозадов — поди пойми.

О поэте, конечно, многие слышали… но вот в лицо знали, думаю, далеко не все. Это вам не будущее: ни тебе интернета, ни учебников с портретами на каждой странице. Ни, тем более, газетных листков с фото автора рядом с его стихами.

Но покер-фейс я держать умею не хуже того самого священника. Опыт, знаете ли… Поигрывал и в покер.

Кстати… а играют ли в него здесь? Вот где возможность для меня поднять деньги влегкую!

Я стоял ближе к двери и успел зайти первым.

Царь был не один — рядом с ним крутилась девчонка лет… ну, на глаз — ещё ребёнок. Дочка, не иначе. Кому ещё позволено было бы перебирать бумаги на папином столе?

Впрочем, ребёнок тут же скользнул в неприметную дверь в глубине комнаты.

— Присаживайтесь, господа поэты, — произнёс Николай негромко и кивнул на ряд стульев у стены.

Пушкин недоумённо покосился на меня, явно пытаясь сообразить, откуда в их поэтическом мире взялся ещё один «собрат по перу» и почему он о нём ни сном ни духом.

Я ведь публикуюсь под псевдонимом — и, конечно, выбрал его куда благозвучнее своей родной фамилии. Нет, не Безвременский, как поначалу хотел… а нечто поизящнее, поприятнее на слух. Чтобы звучало и, что немаловажно, дамам нравилось.

— Может статься, вы и удивлены, господа… Однако ж выбрал я вас двоих за красоту… красоту слога, разумеется. И вы, Алексей, и вы, Александр — люди несомненного таланта.

Николай говорил спокойно, но стоило ему остановить на мне взгляд, как возникало непреодолимое желание вытянуться по стойке смирно.

— Кстати, песню, что вы, Алексей, дочери моей при прошлой нашей встрече преподнесли, — продолжил император, — она весьма одобрила. Так что же насчёт мелодии? Господин Верстовский готов записать её хоть сегодня.

— Есть у меня в голове мелодия, и более того, мой крепостной слуга бойко её на гитаре наиграть сможет. Прикажете — хоть сегодня представит, — ловко обошёл я тему неизвестного мне Верстовского.

Пушкин снова посмотрел на меня — уже внимательнее, пристальнее. Во взгляде мелькнуло что-то вроде благожелательного удивления. Как это так — кто-то ещё, помимо него, может слыть мастером слова? Да ещё и с императором, выходит, знаком?

— Я бы, впрочем, отметил из поэтов прежде всего Жуковского, — не тушуясь, вступил он в разговор. — Да и Батюшкина с Вяземским нельзя обойти молчанием… а уж мой парнасский брат Дельвиг…

Ясно было: перечисляет он фамилии не просто так, а в пику мне.

Мол, поэты — они вот, известные, признанные… а ты, сударь, откуда тут такой взялся?

Впрочем, я не обиделся. Наоборот — даже любопытно стало.

— Не дерзну назвать себя великим знатоком поэзии, но некоторые строки мне запали в память. «Бородино» Алексея… и ваш, Александр Сергеевич, «Кавказский пленник». Да вот недавно «Бориса Годунова» мне читали.

Говорил он просто, без напыщенности, и к нам государь, надо признать, был весьма милостив.

— «Евгений Онегин» Александра Сергеевича — поэма, думаю, на века. Читается легко, и мысли — не пустые, — вставил я свои пять копеек.

В этом времени я читал только первую главу. А в том… конечно, читал всё. Наверное… В школе, во всяком случае, должны были заставить. Письмо Татьяны