Реконкиста - Иван Алексин

ладно. Не самая сильная головная боль. Пришедший со мной в Киев стремянной полк, полтысячи головорезов Лузгина, отвечавшего за безопасный путь двух патриархов в Киев, несколько сотен стрельцов Жеребцова и наконец запорожское войско, что привёл из-под Полтавы кошевой атаман Григорий Черномаз — этого вполне достаточно, чтобы небольшой польский отряд, возникни у их командира безумное желание помешать церемонии, в порошок стереть и при этом даже не вспотеть. Меня больше сами сечевики беспокоят. Это сейчас, воодушевлённые восстановлением киевской метрополии, эти усачи мне хвалу по всему Киеву поют. Только знаю я эту братию, довелось не один месяц в Запорожской Сечи пожить. Напьются сегодня сечевики, вылакав по несколько кубков за восстановление в Киевщине православия, шепнёт кто в нужное время извёт (клевета) на царя-батюшку и вот уже бывшие радетели своего «благодетеля» на куски изрубить норовят. А против четырёхтысячного запорожского войска воинских людишек у меня маловато будет. Эх! Подопригору бы сюда. Тот с сечевиками общий язык быстро бы нашёл. Лызлов с Грамотиным стараются, но не свои они для запорожцев. И людишки их тут чужие. Сначала с ними выпьют, потом морды бить начнут.

— Проклятые латиняне. — проворчал, стоило нам выйти из собора, Лызлов. — Это же надо, этак храм Божий порушить! Креста на них нет!

— Ничего, Матвей, не кручинься так, — похлопал я по плечу главу тайного приказа. — Отстроим, лучше прежнего станет. Это теперь наша земля. А, значит, по-другому и быть не может.

— Главное, что православные теперь к тебе радеть станут, царь-батюшка, — заявил Грамотин. — Все мои людишки о том теперь шептать начнут, что только благодаря тебе вера православная восторжествовала. Не даёшь, мол, католикам с униатами спуску. А уйдёшь обратно в Москву, вернутся латиняне, и всё как прежде станет.

— Шляхту этим не прельстить, — тихо заметила королева. — Они за свои вольности крепко биться будут.

— Так пускай вольными и сдохнут. — припечатал я, сопроводив королеву к возку. — У всех, кто мне присягу не принесёт, имения будем изымать. Не для них сие вершилось. — кивнул я в сторону храма. — Зато запорожцев теперь можно попробовать к делу приставить. Завтра новым киевский митрополит большую службу прямо в поле за городскими стенами приведёт. Так, чтобы всё запорожское войско, а не одна старшина, в ней участие принять смогла, — заявил я, вскочив на коня. — Там владыка Иов и обратится к верующим с воззванием постоять за возрождённую церковь и Ходкевичу, что он веры православной отступился, окорот (отпор) дать.

— А разве гетман Ходкевич православным был, государь? — удивился Никифор.

— Не был. Он с рождения католиками воспитывался.

— А как же…

— Он может и латинянин, — прервал главу моей охраны дьяк Грамотин, — зато прадед его православным был. Вот и выходит, что от веры своих предков отступник. Все за то Господом прокляты будут. Да и какая разница? — погладил он по гриве коня: — Запорожца не всё ли едино? В Быхове есть что пограбить.

— Это точно, — согласился я с главой заморского приказа, краем глаз заметив всколыхнувшуюся занавеску в окне возка. — Вот пусть на Быхов и идут. Крепость им не взять да и побьёт их гетман скорее всего. Но хоть время мне окончательно с Жолкевским разобраться дадут. Надоел, собака такая, — сморщился я. — Мне в Литву идти нужно, Радзивилла бить, а тут сиди под Могилёвом, сторожи его.

— Что закручинилась, Екатрина Петровна, — попытался я утешить королеву, когда мы остались наедине. — Иван Тарасьевич огорчил? Так ты на его слова внимания не обращай. Мы то с тобой знаем, как оно было. Католическую веру, что ты, что сын твой, Иван не по своей воле приняли. То на мне грех. И в вере этой тебе придётся остаться, если хочешь, чтобы на голову Коли польскую корону надели.

— Что толку в том, после сегодняшнего? — женщина тяжело опустилась на скамейку. — Ксензды да паны, что в коронных землях живут, не простят.

— А кто их спрашивать станет? — поджал губы я. — Если император моё предложение поддержит, то Колю и саксонский герцог с брандербургским курфюрстом польским королём признают. Густав отречётся от короны в пользу сына, проведём элекционный сейм. Кого из депутатов прибьём, кого подкупим, — поморщившись, добавляю: — Денег дам.

— Густав, — ещё больше пригорюнилась королева. — Жив ли? Я даже не знаю, замужем ли ещё или давно уже вдова? И вроде не любила никогда, намучилась из-за его сумасбродства, а всё равно жалко.

— Жалко — фыркнул я недовольно — А он тебя с сыном пожалел, когда в Богемию потащил? Но жив он или нет того и сам не ведаю. Фридрих всё тяжёлым состоянием своего пленника отговаривается, а что с ним конкретно не говорит. И посла моего к страдальцу не пускает. Ничего, недолго ждать осталось. Осенью императорские войска курфюрста из Богемии вышвырнут. Тогда и ясность о Густаве настанет. Зато у меня об Иване для тебя весточка есть.

— Жив ли⁈ — вскинувшись, схватила меня за руку королева.

— Вестимо, жив, — успокоил я её. — Что ему сделается? Шведский фельдмаршал Якоб Делагарди его почётным пленником в Риге держит. Вот разобьём Жолкевского с Ходкевичем, как раз в те края пойдём. Может, и получится Ивана из плена выручить. А пока отдыхай, Екатерина Петровна, — я мягко попытался освободить свою руку из цепких пальцев королевы. — Утомилась поди.

— Не уходи, — моё запястье сжали ещё сильнее, не отпуская. — Я больше не выдержу одиночества. Остаться.

— А как же Густав? — взглянул я на женщину другими глазами. — Да и я женат. Греха не боишься?

— Я уже столько нагрешила, — робко улыбнулась она в ответ. — Густав, Василий… — королева прикусила зубами нижнюю губу, — Хоть одну ночь проведу с тем, кто мне по сердцу пришёлся, — она решительно потянула меня за собой в сторону опочивальни. — Этот грех я возьму на себя.

* * *

— Ваше величество, дозволь представить тебе полковника, Александра Юзефа Лисовского.

— Присаживайся, пан Александр, — Кшиштоф Радзивилл изобразил радушную улыбку, указав полковнику на стул напротив, затем решительно сдвинул на край стола целый ворох документов: — Только надев корону, начинаешь понимать, что вместе с ней надеваешь на себя ещё и ярмо, — пожаловался он. — Я ещё и