Заговор - Денис Старый
Искусством это творение называли, а я, человек простой, видел в ней откровенное уродство. Теперь ничего подобного здесь не было. Только суровые стены, сырые камни, солдаты с ружьями и холодный ветер, тянувший с Невы.
Я направлялся к Петропавловскому собору, золотой шпиль которого поднимался над крепостью, словно огромная игла, устремлённая в низкое петербургское небо. По сторонам высились массивные стены бастионов, сложенные из кирпича и облицованные камнем, а возле казематов виднелись аккуратно сложенные ядра.
На площадках стояли пушки, обращённые жерлами к реке и городским подступам. Часовые у ворот вытягивались при моём приближении, а патрули по десять-пятнадцать солдат с офицером во главе продолжали обходить внутренний периметр крепости. Одни двигались по часовой стрелке, другие навстречу им, и по этой размеренности было видно, что гарнизон приучен к порядку.
Особого напряжения я не замечал. Ни беготни, ни суеты, ни тревожных команд. Казалось, люди совершенно не подозревали, что всего в нескольких верстах отсюда, в Михайловском замке, только что произошло событие, способное перевернуть всю Российскую империю. Или подозревали, но предпочитали делать вид, что ничего не случилось. В армии подобное встречается нередко. Пока не поступил приказ, лучше исполнять прежний, особенно если новый может оказаться последним в твоей жизни.
И только когда я увидел спешившего навстречу человека, всё неожиданно встало на свои места. Не мой разум подсказал ответ, а память реципиента, которая до сих пор словно обиженно забилась в угол и не желала делиться очевидными сведениями. Она лишь изредка вмешивалась в мои решения непонятными ощущениями, тревогой или внезапной симпатией к людям, которых я прежде никогда не встречал. Сейчас же меня будто ударили по лбу.
Фёдор Иванович Линденер! Генерал от инфантерии, старый служака немецкого происхождения, человек павловской военной школы, до крайности приверженный прусским порядкам.
Именно с ним прежний Павел связывал многие преобразования армии, особенно те, что касались строевой подготовки, дисциплины и обмундирования. Впрочем, сторонники Суворова поминали Линденера совсем другими словами, считая его едва ли не главным виновником отмены удобной потёмкинской формы. Да и во всех грехах он был обвинён. Ему без меня — отставка в лучшем случае.
Вот к кому, оказывается, стремилась душа Павла Петровича! К человеку, которого он считал едва ли не единственным, кто никогда не способен его предать. Аракчеев ещё. Но на него Павел был обижен. Что-то тот сделал не так.
Хотя я, своим уже разумом, был уверен, что это происки заговорщиков. Убрать Алексея Андреевича Аракчеева от меня — это лишить меня деятельного генерала, который мог бы хвосты накрутить пьяному мятежному быдлу.
Что же до Линденера, то ради него государь даже шёл на неприятные столкновения с военной оппозицией, защищая генерала от многочисленных недоброжелателей. И теперь память прежнего хозяина тела словно требовала немедленно обратиться к старому соратнику за помощью.
«Раньше нельзя было подсказать?» — мысленно обратился я к Павлу Петровичу, но в ответ ощутил лишь какой-то неприятный холодок.
Если бы я позволил себе всерьёз размышлять обо всём происходящем, то, пожалуй, действительно мог бы сойти с ума. Чего только стоит предположение, будто внутри моей головы продолжает существовать сознание другого человека, способного обижаться, понимать мои мысли и даже выражать недовольство! Причём недовольство вполне обоснованное, поскольку далеко не все поступки прежнего императора вызывали у меня одобрение. Но сейчас было совершенно не до подобных философских упражнений.
Меня удивляло другое. Человек, который должен быть безусловно предан государю, не спешил навстречу с распростёртыми объятиями. Линденер остановился, прищурился и словно ожидал, когда я сам подойду к нему.
Вот ведь сука! А ведь невольно закрадывалась мысль, что он мог участвовать в заговоре. Нет. Его туда попросту не приняли бы. Слишком уж одиозной фигурой был генерал для противников Павла. Но знать о готовящемся перевороте вполне мог. И что тогда? Почему не поднял гарнизон? Почему не вывел солдат к Михайловскому замку? Почему не приказал зарядить орудия и не дал понять заговорщикам, что император располагает верными войсками?
Он укрылся в крепости. А тут имелась артиллерия, и её оборонительное значение никто не отменял. Со Швецией отношения окончательно не урегулированы, а шведы при случае вполне способны привести флот к русской столице. Значит, крепость должна находиться в готовности, гарнизон — исполнять приказы, а командиры — помнить, кому приносили присягу. Но здесь царило такое спокойствие, словно в Петербурге ничего существенного не происходило.
Линденер продолжал всматриваться в моё лицо, щуря усталые глаза. Ах да! Очки! Ведь Павел запрещал офицерам их носить, считая подобное недопустимым для военного человека. И один из главных проводников этих замечательных идей теперь вынужден был разглядывать собственного императора почти на ощупь.
Тот самый человек, которому русская армия, разумеется, исключительно с благодарностью, обязана буклями, косичками и мундирами, выкроенными по прусскому образцу. Меня же эти косички уже раздражали. Нелепость какая.
Наконец генерал узнал меня и ускорил шаг.
— Ваше императорское величество! Неужели глаза мои не обманывают меня? — воскликнул он по-немецки, остановившись в нескольких шагах и низко поклонившись.
— Вам бы другие глаза, тогда и увидели бы чуть дальше собственного носа, — сказал я.
Русским Линденер тоже владел, хотя родным для него оставался немецкий. Поговаривали даже, будто он состоит в дальнем родстве с прусскими Гогенцоллернами. Не исключаю, что слухи эти распространял сам генерал, стремясь хоть немного обезопасить себя от недоброжелателей. Всё же родство с правящей династией Бранденбургского дома — это серьёзно.
— Нет, Фёдор Иванович, глаза вас не обманывают, — ответил я. — Перед вами действительно ваш государь. Живой, как видите, хотя кое-кому очень хотелось бы обратного.
Генерал перевёл взгляд на Платона Зубова и заметно побледнел. Похоже, теперь до него окончательно дошло, что произошло нечто чрезвычайное. Зубов уже почти протрезвел и выглядел далеко не лучшим образом. Он то и дело поглядывал на Линденера, на солдат, превратившихся в его конвой, и на направленные в его сторону штыки. Было заметно, что князь готов воспользоваться любой возможностью для бегства, только вот решимости не хватало.
Надо будет снова его напоить. Пьяным и глупым он мне нравился значительно больше.
— Почему гарнизон Петропавловской крепости не приведён в боевую готовность? — спросил я, шагнув к генералу. — Почему вы не вывели войска к Михайловскому замку? Вы ведь знали, Фёдор Иванович?
Последнее слово произнёс с особенным нажимом, не отрывая взгляда от его лица. Большие, усталые глаза, которые я недавно с таким неудовольствием рассматривал в зеркале, сейчас, должно быть, производили совершенно иное