Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

В темной, наглухо закрытой гостиной князя Черкасского собрался весь «совет неликвидных акционеров». В воздухе висел тяжелый запах ладана, табака и стариковской злобы.

— Вы видели, что эта немка творит?! — шипел князь Василий Долгорукий, стуча сухой тростью по персидскому ковру. — Вчера в Сенате указ зачитали: отныне дворянские сыновья, кои от военной или гражданской службы отлынивают, лишаются права имения наследовать! Сие есть неслыханное тиранство! Мы, столбовые дворяне, обязаны к восьми утра в Коллегии ползать и отчеты писать, словно подьячие какие-то!

— А аудит?! — простонал князь Голицын, хватаясь за сердце. — Моего племянника третьего дня из Комиссариата поперли по статье за то, что он на закупке овса для кавалерии триста рублей сэко… то есть присвоил! На каторгу на Урал грозились сослать! Где это видано, чтобы князя Голицына за копеечную недостачу в кандалы радовые ковали?!

— Халява закончилась, говорят они! — плевался старый сенатор Трубецкой. — Все наши традиционные доходы перекрыты! Налоги на роскошь взвинтили, закупки проверяют с лупой, взятки брать никто не решается — того гляди из-за портьеры капитан Вындомский с амбарной книгой выскочит! А теперь еще и Миних этот в силу вошел! Фельдмаршал-немчин теперь у неё первый фаворит! Он опирается на гвардейское мужичье, а нас, старую кровь, ни во что не ставит!

Собрание угрюмо замолчало. Все понимали: легальными путями сбросить «тихую Анну» невозможно. Сенат запуган, Военная коллегия вычищена, а гвардия завалена золотом и сыта от пуза.

— Остается одно, господа, — вкрадчиво прошептал Черкасский, наклонясь к центральному столу. — Нам нужно чучело. Знамя, под которым мы сможем поднять старую Москву и тех чиновников, кого эта директриса от кормушки оттащила.

— Елизавета Петровна! — выдохнул Долгорукий. — Дщерь Петра Великого!

— Именно, — кивнул Черкасский. — Правда, французы облажались, Лестока немка вышвырнула из страны, а сама цесаревна сидит в Смольном доме тише воды, ниже травы, боясь за свою пенсию. Но у нас нет выхода! Если мы сейчас не устроим переворот, через год эта бешеная кассирша проведет полную ревизию земельных владений и заставит нас платить налоги со всех крепостных душ по реальному счету!

В тот же вечер к заднему крыльцу Смольного дворца, тая в тени осенних лип, проскользнула закутанная в черный плащ фигура князя Долгорукого.

Елизавета Петровна сидела в своей будуаре в полном одиночестве. После депортации Лестока от неё шарахались даже собственные фрейлины. Когда перед ней внезапно возник старый князь Долгорукий и упал на колени, цесаревна едва не лишилась чувств.

— Князь! Вы с ума сошли?! — зашептала она, с ужасом оглядываясь на двери. — Уходите! У меня везде шпионы Правительницы! Если Анна Леопольдовна узнает… меня же в монастырь на Белое море сошлют! На Соловки! Треску мороженую жрать!

— Матушка Елизавета Петровна! Надежда наша! — горячо зашептал Долгорукий, хватая её за подол шелкового платья. — Не бойся! Вся старая знать за тебя! Сенат стонет от тиранства этой меркантильной девки! Она же не государыня, она лавочница! Управляет империей как кабаком, вельмож в грош не ставит, родовое дворянство на Урал ссылает!

— Ничего не знаю! Мне пенсию в три раза подняли! — отбивалась Елизавета, пытаясь вырвать подол. — У меня платья из Парижа идут! Я клятву на кресте дала!

— Да к чёрту платья, матушка! — шипел Долгорукий. — Сегодня она тебе пенсию платит, а завтра полную ревизию твоих счетов проведет и в Холмогоры закроет! У нас есть план! Франция нам больше не нужна, мы сами соберем золото! Мы подкупим ночные караулы в Зимнем дворце! У нас есть верные люди среди младших офицеров, кого Миних обошел чинами после Вильманстранда! Только дай свое имя! Мы ворвемся в покои немки ночью, арестуем её вместе со щенком-императором, а тебя объявим самодержицей всероссийской! Ты вернешь нам старые вольности, а мы посадим тебя на трон!

Елизавета замерла. Страх перед ледяным взором «старшего кассира» боролся в ней с вековой мечтой о короне. Она посмотрела на горящие, безумные глаза старого князя. У аристократии действительно были огромные связи и заначки со старых времен. Если весь Сенат и старая знать поднимутся одновременно…

— Вы… вы уверены, что гвардия не вступится? — дрожащим шепотом спросила цесаревна.

— Гвардия спит пьяная после Вильманстрандских празднеств! — заверил её Долгорукий. — А тех, кто будет стоять на часах, мы напоим вином со снотворным зельем через наших поваров! Всё готово, матушка. Выступление назначено на ночь с четверга на пятницу. Будь готова надеть кирасу!

Князь растворился в темноте, оставив Елизавету Петровну в состоянии лихорадочного озноба. Старая Россия, привыкшая жить по понятиям, воровать по чину и плевать на отчетность, готовилась нанести свой последний, отчаянный удар по корпоративной эффективности новой администрации.

Они не учли только одного: в «Пятерочке» всероссийского масштаба уборщицы и прачки работают круглосуточно, а главный специалист по аудиту персонала, фрейлина Менгден, уже несла в кабинет Правительницы свежий, только что перехваченный кухонный инсайд. Смена в Зимнем дворце обесчала быть исключительно жаркой.

ГЛАВА 26.АУДИТ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ И ПРИОБРЕТЕНИЕ ПРОФИЛЬНОГО АКТИВА

Часы в кабинете Правительницы пробили полночь, когда в дверь даже не постучали, а поскреблись — тихо, настойчиво и с такой специфической интонацией, от которой у любого жителя Петербурга XVIII века холодела спина и подкашивались колени.

Менгден, только что разложившая на столе свежие сводки «кухонного шпионажа» от прачек князя Черкасского, побледнела как мел и судорожно схватилась за креслице.

— Ваше Императорское Высочество… — зашептала она тлеющим голосом. — Это… это оттуда. Из застенка.

— Из какого еще застенка? У нас здесь центральный офис или филиал комнаты страха? — поморщилась Маша, не отрываясь от ведомости по закупке селитры. — Открыть дверь. Кто бы там ни был, пусть предъявит пропуск и четко сформулирует цель визита.

Дверь бесшумно приотворилась, и в кабинет буквально втекла невысокая, сухая фигура в скромном темном кафтане. На лице вошедшего застыло выражение вечной, абсолютно непроницаемой канцелярской скорби. От него не пахло ни французскими духами, как от дипломатов, ни табаком и потом, как от генералов Миниха. От него пахло сыростью каменных мешков Петропавловской крепости, горячим воском сургучных печатей и липким, тысячелетним человеческим страхом.

Это был генерал-аншеф Андрей Иванович Ушаков — бессменный начальник Тайной розыскных дел канцелярии, главный инквизитор империи, переживший пять монархов и не потерявший при этом ни головы, ни должности.

Ушаков не стал падать на колени или разыгрывать приступы подагры, как Остерман. Он молча остановился в трех шагах от стола, склонил голову в седом парике и положил на сукно толстую, завязанную тесьмой папку в кожаном переплете.

— Всемилостивейшая государыня, — прозвучал его голос, тихий, ровный, лишенный каких-либо эмоций, словно шелест протокольной бумаги. —