СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

— Медицинское имущество согласно ведомости.

— А про то, что мы в щель видели?

— Ничего.

Карась хмыкнул. Тоже тихо.

— Гнилой ты человек, старлей.

— Есть такое.

Светлов у окна закончил раньше нас обоих. Сложил лист, положил на край парты и с самым исполнительным видом уставился в стену.

Я подошёл, забрал бумагу. Из чистого любопытства прочел. Митя, что показательно, не возражал и даже наблюдал за мной с затаенной насмешкой во взгляде.

Полстраницы. Ровный почерк, ни единой помарки.

Лейтенант Светлов включён в состав группы, следовал в середине боевого порядка, на объекте находился при старшем группы, при обнаружении противника действовал согласно указаниям капитана Карасева.

И всё. Ни капельки вранья, но и ни одного факта.

Я, признаться, позавидовал. У меня на такую бумагу ушло две страницы, а комсомолец уложился в двенадцать строк.

Как только все отчеты были готовы Светлов изъявил желание отнести их Ласточкину. Думаю, майор с самого начала сильно лейтенанту не понравился, и Митю просто прикалывало лишний раз помаячить перед товарищем Гнидой, чтобы побольше испортить тому настроение. Уверен, Ласточкин уже выяснил — прежде, чем его пригласили к телефону, у связистов отирался именно лейтенант Светлов. Майор конечно тот еще кретин, но только наполовину. Вторая половина у него неплохо соображает. Связать получение звездюлей с комсомольцем он в состоянии.

Я посмотрел Светлову вслед. Хитрый зараза. Понес наши отчеты, значит спокойно прочтет по дороге их содержание. Будет знать каждое слово, что сказали, а о чем умолчали. Впрочем, что находится в пакгаузе комсомолец своими глазами не видел, а это уже хорошо.

Как только лейтенант удалился, мы с Карасем отправились к немцу. Вообще, я хотел сначала проверить журнал, а потом вести допрос. Но Мишка меня переубедил.

— Все что надо знать, ты уже и так знаешь, — Заявил он уверенно, — А фрица у нас в любой момент могут отобрать.

В принципе довод капитана был вполне разумный, я с ним согласился.

Потом, правда, Карась усомнился, не обидится ли Светлов, что мы отправились беседовать с пленным без него, на что у меня нашлось резонное возражение. Оперативная работа — это я. Светлов — связь. Так что никаких обид быть не может. У каждого своя роль.

Мишка посмотрел на меня, кивнул и двинул к комнате, где остался фриц. Самое интересное, капитан прекрасно понял, зачем явился Митя, почему он снова в нашей группе, но никаких вопросов мне так и не задал. Типа, а какая у меня теперь задача? А что комсомолец хочет? А зачем его прислали? Видимо, мы с Карасевым столько дерьма навидались, так часто друг друга прикрывали, что он безоговорочно верит мне, а я ему. Капитан решил для себя так: сочту нужным —расскажу. Если молчу, значит так сейчас надо.

Немец сидел на полу, привалившись к стене. За то время, что он тут провёл, ничего в нём не изменилось. Всё так же спокоен, всё так же молчалив.

Только теперь я мог рассмотреть его при свете.

Лет тридцати пяти. Форма без знаков различия, но сидит ровно, по фигуре — то есть подгоняли. Сапоги хорошие, чищеные ещё вчера.

Дальше интереснее. Ногти целые. Ни одного обломанного, заусенцев нет, ссадин тоже. У человека, который месяц торчит в охране на открытом причале, руки выглядят иначе.

На боковой стороне среднего пальца правой руки — тёмное пятно. Въевшееся, застарелое, из тех, что не отмываются неделями. Такое бывает у одной категории граждан. У тех, кто много и постоянно пишет.

Кожа на лице бледная, не обветренная. На переносице две вмятинки. Небольшие, но характерные. Такие остаются, когда человек носит очки. Очков при нём не было.

Что имеем по итогу. Пленный работал в помещении, в большей мере с бумагами. Оружие в руках держал последние недели, до этого с большой долей вероятности только занимался писаниной и учетом. У пакгауза стоял не потому что солдат. Думаю, у немцев проблемы с людьми, вполне понятные. Люди сокращаются, в буквальном смысле слова.

Наш фриц — канцелярист, который занимается приемкой и отправкой грузов, но его определили в пару со строевым воякой. Реального солдата я убил, этого мы захватили.

В общем-то, ситуация прямо отличная. Учетчик сейчас будет полезнее эссесовца. Через его руки мог пройти наш груз.

Мы с Мишкой уселись напротив. Я по-турецки, Карась приволок из кабинета пустой ящик. Капитан достал папиросы, закурил. Одну протянул немцу.

Тот взял. Молча, без благодарности и без удивления.

— Начнём с простого, — сказал я по-немецки. — Груз пришёл на причал в феврале. Четырьмя партиями. Второго, девятого, четырнадцатого и двадцать первого.

Немец затянулся. Кивнул. Судя по всему, упираться и играть в партизана он не собирается. Единственное, что его явно удивило — порядок допроса. По-хорошему первым делом я должен был спросить фамилию, имя, звание, часть и так далее. Но эта информация меня интересует в меньшей степени, к ней еще вернемся. Гораздо важнее выяснить про груз. да и потом, когда допрос ломается и идет совсем не так как ждет объект, результат всегда получается лучше.

— Двадцать второго вы приняли всё по общей ведомости, — продолжил я, — Вес — сорок четыре тонны с мелочью.

Ещё кивок. Врать он тоже не пытался. Понимал, что я это уже знаю, и не тратил время. Хорошо. Значит, работаем дальше.

— Второго марта ушла первая половина. Восемнадцать тонн. Куда?

Вот тут фашист впервые задумался, и я его понимал. До этой минуты он подтверждал известное. Дальше начиналось то, чего мы не знаем.

— Прежде чем ответить, — сказал немец, — я хотел бы понять одну вещь.

Заговорил он спокойно, ровно, как будто мы обсуждаем цену на дрова.

— Слушаю, — кивнул я.

— Ваша группа переправлялась через реку дважды. Потратила ночь. Потеряла человека — я видел его, он лежал рядом со мной. Могли бы просто перерезать мне горло у пакгауза, это заняло бы секунду. Вместо этого вы тащили меня через реку…

Он стряхнул пепел на пол.

— Значит, я вам нужен. Значит, разговор состоится в любом случае. Вопрос только в том, каким он будет.

Мишка немецкий знал похуже моего, но интонацию считал безошибочно.

— Соколов, — удивился Карась — Он что, торгуется?

— Пока непонятно, — усмехнулся я.

— Хочу задать условия, — продолжил немец, будто понял, о чем мы с капитаном говорим, — Одно. Всего одно. Моя фамилия. Я не хочу, чтобы она где-либо прозвучала. Ни